КЛУБ ПЕРГАМ: ЛИТЕРАТУРА ГЛАЗАМИ ЧИТАТЕЛЕЙ

Он родился в час Дракона дня Дракона месяца Дракона. «Рю» — по иероглифу сей рептилии, священной для Восходящего Солнца — и назвали младенца.

Через девять месяцев сошла с ума мать Рюноскэ. Ребенка по традиции передали на воспитание в бездетную семью дяди — Акутагавы Митиаки. В итоге дядина фамилия прославилась, а родная — Ниихара — канула в небытие.

Болезнь матери стала для Рюноскэ травмой — излюбленной темой венских аналитиков, он часто размышлял о душевных недугах, не без оснований опасаясь той же участи.

Мальчик, однако, вышел на славу: школьный отличник, отличник университетский. Но учеба в университете не так увлекала его, как издание журнала «Синситё», где публиковались первые рассказы.

Это были годы победоносной эпохи Империи и яркого расцвета Акутагавы.
В 1915 г. были написаны «Ворота Расёмон» и «Нос». Оба — ключевые для его творчества. Если «Расёмон» — демонстративный для тогдашней японской литературы, уже отравленной модернизмом, поворот к древней традиции, то «Нос», даже судя по названию, — предмет болезненного отроческого (а впоследствии и зрелого) любопытства к далекому континенту, крепко помнящему про Цусиму и не сдавшему «Варяга».

По сути, именно Акутагава открыл в XX в. Западные Ворота и чуть-чуть приоткрыл мир Восходящего Солнца. Лучше, чем Sony и годзиллы, но — только чуть-чуть.
Его проза — скорее, исключение из правил. Прорыв произошел позже и на другом фронте.
Фильм «Расёмон», снятый по мотивам новелл Акутагавы «Ворота Расёмон» и «В чаще», увезли на Венецианский фестиваль без ведома создателя — Акиры Куросавы.

Японские продюсеры заказывали жанр дзидайгэкам — самурайский боевик. Не по летам мудрый режиссер спорить не стал, но снял всё по-своему. Тем более, это допускала «Чаща» — своего рода дзенский детектив, с самураями и сражениями на мечах, где каждый из свидетелей и пострадавших (в т.ч. посмертно) излагает свою точку зрения на события. Новелла вошла в хрестоматии как пример виртуозного построения сюжета, причем изощренного настолько, что до сих пор никто из любящих загадки читателей так и не понял, куда же все-таки делся в чаще меч самурая.

Но для Куросавы это была и Чаща Японии конца 1940-х гг., еще не породившей годзилл, анимэ, покемонов и прочей нечисти. Это был обломок суши, раздавленный войной. Под древними воротами Расёмон, возле старой японской ведьмы, собирались недобитые осколки империи. Правда, век был десятый, но Куросава сказал всё, что должен был сказать, о стране 1940-х.
В Венеции его правильно поняли — и Япония после «Расёмона» навсегда утвердилась как страна восшедшего и непререкаемого Кино. Но всё же то была частная слава Куросавы и Акутагавы. Для Акутагавы — посмертная.

Акутагава не дожил до венецианского триумфа 20 лет. «Жизнь подобна коробку спичек. Обращаться с ней серьезно — глупее глупого. Обращаться несерьезно — опасно» — 24 июля 1927 г. он принял смертельную дозу снотворного. Никого из друзей это не удивило: задолго до этого он много думал, говорил и писал о самоубийстве, и, как ни страшно это звучит, все привыкли к его словам.

Перед смертью Акутагава оставил на экземпляре повести «Жизнь идиота» надпись своему другу: я сейчас живу в самом несчастном счастье. Но, как ни странно, не раскаиваюсь. Я только глубоко жалею тех, у кого такой дурной муж, дурной сын, дурной родственник. Итак, прощай! В этой рукописи я не хотел, по крайней мере сознательно, заниматься самооправданием... Посмейся над степенью моего идиотизма.

«Жизнь идиота», состоящую из осколков мира безумца, который, по доброй достоевской традиции, здоровее всех здравых, лишь условно можно называть повестью. В мировые антологии Акутагава вошел как гений новеллы. Единственная его большая вещь — мрачный фантастический гротеск «В стране водяных», которую до японского автора явно почтили присутствием Свифт и Франс, — уступает его творениям малых форм. Венец же минимализма Акутагавы — «Молитва пигмея», сплошь состоящая из афоризмов и балансирующая на грани поэмы и философского трактата.

В неполном советском переводе, озаглавленном «Слова пигмея», выкинули именно ее молитвенную, заратустрианскую часть:
Когда мне удается надеть яркое платье и развлекать публику кувырканиями и беззаботной болтовней, я чувствую себя блаженствующим пигмеем. Молю тебя, исполни, пожалуйста, мои желания.

Прошу, не сделай меня бедняком, у которого нет и рисинки за душой. Но прошу, не сделай меня и богачом, не способным насытиться своим богатством...

Прошу, не сделай меня глупцом, не способным отличить зерно от плевел. Но прошу, не сделай меня и мудрецом, которому ведомо даже то, откуда придут тучи.

Особо прошу, не сделай меня бесстрашным героем. Я и вправду вижу иногда сны, в которых невозможное превращается в возможное: покоряю неприступные вершины, переплываю непреодолимые моря. Я всегда испытываю смутную тревогу, когда вижу такой сон. Я стараюсь отогнать его от себя, будто борюсь с драконом. Прошу, не дай стать героем мне, не имеющему сил бороться с жаждой превратиться в героя. Когда мне удается упиваться молодым вином, тонкими золотыми нитями плести свои песни и радоваться этим счастливым дням, я чувствую себя блаженствующим пигмеем.
(В. Цветов)

Подробнее:
- в энциклопедии Кругосвет и на сайте Виртуальная Япония 
- в книге "Катастрофы сознания. Энциклопедия самоубийств"