Оскорбляющая невинность

Средняя оценка: 6.5 (2 votes)
Полное имя автора: 
Игорь П. Смирнов

 

                   

 

(о прозе Владимира Сорокина и самопознании)

And I made a rural pen,
And I stain'd the water clear,
And I wrote my happy songs
Every child may joy to hear
(W. Blake, "Songs of Innocence",
"Introduction")

1. Баловень немецкой прессы, Сорокин, чьи сочинения публикуются в издательстве Хаффманса, был предан ею после выхода в свет в Германии его нового романа "Сердца четырех" (1993) на заклание. Ф.Ауфферманн пришла к заключению в "Die Zeit', что "роман не удался". Ей вторит К.Келлер (ахти мне, мой ученик, в "Badische Zeitung": "Сердца четырех" - литературная капитуляция Сорокина". По-человечески можно понять критиков, возмущенных и смущенных текстом Сорокина, где речь идет об убийце матери, который привязчиво не расстается с ее, превращенным в жидкость и налитым в бидон, телом, и о многом подобном, скажем, о мальчике, смакующим головку члена, отрезанного у его отца. По-человечески, и это значит: подчиняя себя нравственному императиву, блюдя уголовный кодекс, полагаясь на социальную справедливость. Что нельзя понять по-человечески, так это - человека. Тавтология не ведет к открытию. Человек, думающий о себе самом по-человечески, - масло масленое. Проза Сорокина требует от нас, чтобы мы взглянули на себя со стороны, чтобы мы толковали не ее, но себя. С какой именно стороны?
Удивительно, что гнев критиков низвергся на Сорокина в Германии так поздно. Почему не тогда, когда был переведен "Обелиск", где живописуется орально-анальный инцест дочери и матери? Почему не после "Месяца в Дахау", где рассказывается о русском писателе, съедающем на обед в нацистском лагере еврейского мальчика? Ждали, что Сорокин одумается? В привычном гуманном самообольщении надеялись на то, что l'enfant terrible социализируется, когда повзрослеет? Или не догадались вовремя, что имеют дело не столько с литературой, которой, раз она всего-лишь фантазирует, позволительно любая, даже самая непристойная и злокозненная, выдуманная дерзость, сколько с чем-то почти не определимым, "нелитературным" (как сказал М.Рыклин в "Террорологике" (Москва 1992, 207)), не известным в своей неопределимости, понуждающим подойти по-новому к тому, что всегда составляет для нас данность, как бы хорошо известное, - к нам самим?
Аномальность Сорокина заключена в том, что он, как это ни провокационно и легкомысленно звучит, невинен. Написанное им с трудом поддается дефинированию, потому что в нас господствует чувство вины. Не будь его, нам не пришлось бы подразделять наши желания на нравственные и безнравственные, наши действия - на дозволенные и наказуемые. Виновность - причина социальности: подчинения всех всем, готовности каждого, хотя бы частично, отряхнуть с себя (небезупречное) "я", солидарного взаимоприспособления, диалога, т.е. коммуникативно-прагматического самоуничижения, предпринимаемого семантически ради самооправдания. Единодушный отказ от провинившейся личностности, самости ведет в диалектическом итоге, бессмысленном в своей диалектике, подытоживании, в отрицании и отрицания (возведенном в принцип мышления Гегелем с его оправданием войны, с его завершаемостью истории) к взаимному истреблению человеком человека по ходу нескончаемых битв народов - вершины социальной организации.
2. Чтобы разобраться в невинности, придется начать с гораздо чаще, чем она, обсуждаемого в учениях о Боге и человеке понятия вины. Мнение Фрейда насчет чувства вины - одно из самых влиятельных в наши дни. Изгнанные отцом из первобытной орды сыновья, - считал Фрейд ("Totem und Tabu"), - сговариваются и убивают родителя, чтобы захватить женщин, которыми тот безраздельно владел. Отношение сыновей к отцу неоднозначно, расщеплено: они и боятся его, и восхищаются его могуществом. Умерщвление отца приносит поэтому не только удовлетворение, но и угрызения совести, которые вытесняются в бессознательное и возвращаются затем в образах тотемного животного, Бога, "сверх-я", одним словом, в виде замещенного отца. Итак, в основе своей чувство вины, по Фрейду, эдипально.
Но виноват ли Эдип у Софокла в том, что он стал отцеубийцей и женился на матери? Он не подозревал о том, что совершает эти грехи. Только тогда, когда обе тайны раскрылись, он испытал раскаяние и наказал себя. Софокл связывает вину и знание, вернее, самосознание субъекта, постигшего свое происхождение. Сходную ассоциацию проводит Ветхий Завет: преступая заповедь Творца, Адам и Ева выясняют, кто они суть. Замечу на будущее, что Адам, от тела которого произошла Ева, - кровосмеситель, как и Эдип. "Эдип царь" и другие античные трагедии - Ветхий Завет греков, которых вовсе не стоит так настойчиво, как это делается в культурологии, противопоставлять иудейскому миру.
Если следовать не за Фрейдом, а за "Эдипом царем" и Ветхим Заветом, за двумя исходными в европейской культуре текстами о чувстве вины, за надежной интуицией, а не за сомнительной рациональностью, в которую - в той мере, в какой она рациональна, нельзя верить (я перефразирую Бердяева), то напрашивается догадка о том, что оно зарождается в результате авторефлексии. Самосознание раскалывает субъекта так, что возникают, если воспользоваться терминами С.Жижека (из его недавней книги "Grimassen des Realen", Kцln 1993), "я" - субъект и "я" - объект. Авторефлексия самоубийственна. Она формирует в нас объектное, которое, чем более оно объектно, тем более мертво. Вина не результирует в себе "ничто" заброшенного в мир ("бывающего") субъекта в его отношении ко "всему", каковым является бытие, как полагал Хайдеггер: "Das Dasein ist als solches schuldig..." ("Sein und Zeit", 285). Homo sapiens sapiens оказывается "ничем" в связи с самим собой. Мы не различали бы добро и зло, если бы не причиняли зла себе. Вина ценностна. Судьи и подсудимые, мы аксиологичны. Выколотые глаза Эдипа означают его погружение в себя, в темноту собственной объективности. Изгнание Адама и Евы из Эдема делает их подверженными смерти. Их самоопределение было суицидным. "Познай самого себя", - провозгласил Сократ и принял цикуту. "...Всякое сознание болезнь", - занес в свои "Записки" Подпольный человек Достоевского. Мы виноваты перед собой, мертвя себя и себя за это карая. Социальность - союз самоосужденных. Стержень социальности, табу, - превентивное наказание. Мораль зиждется на подозрительности и нездоровом воображении. Она подразумевает необходимость греха при возможности его избежать.
То, что оба наши первотекста о вине делают равносильными самоубийственное самосознание и инцест, конечно же, не случайно. Половая связь с alter ego, с тем, кто зачал тебя или зачат от тебя (или зачат вместе с тобой как брат/сестра), есть овнешнивание авторефлексии, превращающееся ее в плоть, в материнский аналог духовной работы с самим собой. Кровосмешение запрещается из-за того, что оно, как воплощение самосознания, чревато виной. Не потребность в обмене (словами и женщинами, а в конечном счете товарами) табуизирует инцест, как полагал К.Леви-Стросс в "Элементарных структурах родства", но страх, которым сопровождался уход субъекта в себя. В "Эдипе царе" кровосмешение предсказано, оно есть до того, как оно стало фактом. В "Бытии" инцест предвосхищен вкушением плодов с Древа добра и зла. Инцест придает нашей вине телесную конкретность, физиологическую форму, Gestalt. Вместе с тем в текстах, где он изображен, ему предшествует некая, задающая эту форму, информация о ней. Надо думать, что такого рода последовательность в построении текстов отражает развертывание нашей психической реальности. Для человека в отдельности и для культуры в целом отправной, самой ранней точкой становится авторефлексия, духовное открытие нашей вины. Инцестуозность здесь вторична, что бы ни утверждал по этому поводу Фрейд.
Возникновение самосознания, т.е. психизма, совершается в первые месяцы нашей жизни, когда ребенок имитирует свою смерть в затянутом, ненадолго прерываемом послеродовом сне, длящемся до шестнадцати часов в сутки. Фрейд, М.Малер, Р. Шпиц преувеличили пассивность ребенка, находящегося в состоянии "первичного нарциссизма", "аутизма", "постанатальной нирваны". Современные исследования послеродового сна корректируют мнение этих ученых, показывая, что уже новорожденный в моменты пробуждения воспринимает мир "дифференцировано", в частности, различает лица (см., например: M.Dornes, Der kompetente Saeugling. Die praeverbale Entwicklung des Menschen, Frankfurt a. M. 1993, 39 ff). Таким образом, длительный послеродовой сон есть не просто биологическая необходимость, но факт из жизни психически формирующегося существа. В зрелом возрасте мы возвращаемся к первосну в периоды депрессии. (О первосне я писал в статье "В начале жизни школу помню я...", напечатанной в "Месте печати", VI).
3. Члену общества, послушно исполняющему социальные предписания и тем самым извиняющему себя, кажется, что он безгрешен. Социальность побуждает нас рефлексировать о нашей социальной роли, о чужом "я", которое разделяет ее с нами, о чуждом нам, об ином, чем вина. Социальное бытие, торгуя индульгенциями, загоняет имманентное человеку чувство вины в область бессознательного, откуда оно вырывается в виде всяческих ошибок субъекта, напоминаний о его Большом заблуждении - о том, что грешное перед собой индивидуальное не исчезает без остатка в якобы безгрешном социальном. Сновидение - суд без судьи. В сновидении субъект остается наедине со своей ошибкой. Вне социальных уз он адекватен себе, виновному.
Психотерапевтический диалог Фрейда с пациентом, долженствующий спасти душевно нездорового человека от избыточного чувства вины, всего-навсего инсценирует социальность, сужая ее объем. По сути дела, Фрейд надеялся на то, что вина снимается в минимальном коллективе, образованном из двух лиц. Напротив того, Кьеркегор был убежден, что человек может расстаться с чувством вины в сверхобществе, в социуме, объединенном более, чем просто социальными связями. В своем трактате о страхе Кьеркегор соотнес чувство вины с желанием свободы, прообраз которой являет собой грехопадение Адама и Евы. От вины избавляет вера. Ясно, что религиозность подразумевает возможность сплочения людей по ту сторону их групповых и индивидуальных различий.
Итак, социальный человек, не до конца стерший свою виновность, ищет иносоциальность (гипо- или гипертрофированную), чтобы не быть судьей себе.
Чем менее индивид включен в общество, тем более он отдает себе отчет о неизбывности вины. Сознание (а не просто чувство) вины свойственно асоциальным лицам.
Во-первых, глубоко религиозным, не от мира сего людям, не довольствующимся принятыми большинством нормами самоподавления и истязающим себя индивидуально выбранной ими аскезой, - спортсменам веры.
С другой стороны, в сознании вины пребывает и тот, кто противопоставляет обществу себя - как безусловность условному, символическому порядку, как неподменность желания(Ж. Дележ и Ф.Гаттари преступно оправдали его в "Анти-Эдипе") всяческим обуздывающим, подменяющим его запретам: аморалист и уголовный преступник. Им обоим, нарушителям социального договора, заведомо известно, что они подлежа обвинению, которому подвергнет их общественное ли мнение или прокурор в суде. В этой эгоцентрической борьбе против, как сказал бы Ю.М.Лотман, знакового поведения (ставшей последовательной жизненной системой у Диогена Синопского и философией у М.Штирнера) человек (подхватим теперь словечко из "Бобка") заголяется и заголяет. Сильнейший аргумент аморалиста - его бесстыдно выставленное на показ тело, каковое нуждается не в нравственных ограничениях, а в утолении голода и в удовлетворении полового инстинкта. Конечная цель преступника - отнять у жертвы даже ее последнюю собственность, одежду (что так проникновенно угадал Гоголь в "Шинели"). Смысл уголовщины не столько в убийстве, сколько в присвоении чужого, чему убийство, отчуждение присваиваемого, лишь сопутствует и притом далеко не всегда. Так что, Лейбниц был прав, отождествляя в "Теодицее" социальное зло с воровством. Безнравственность ведет свое психическое начало от эксгибиционизма, криминальность - от подсматривания за обнаженными телами, от вуаеризма: та и другая - от двух архетипов всех сексуальных извращений. Ведь именно наблюдаемое/ наблюдающее эротическое тело полностью лишено возможности продолжить себя в родовой жизни, создать третье тело в половом акте. Видение криминально-блудливо (ибо: "видит око, да зуб неймет") и узурпирующе-неразборчиво в своей направленности на мир. И оно беззастенчиво, когда оно направляется на себя и требует, чтобы видящий был увиден во что бы то ни стало, любой ценой. Зрение погрязло в саморекламе. М.Мерло-Понти, который развил философию зрения ("L'Oeil et l'Esprit", 1961), выводившую сознание из способности человека видеть мир (звери, - стоит сказать походя, - тоже видят окружающую их реальность, но не обладают сознанием), был поклонником маркиза де Сада.
Одинаково асоциальные, аскет и грешник сравнимы друг с другом, несмотря на их очевидное различие, почему праведник так часто наделяется в литературе безнравственным и преступным прошлым.
Сорокин не имеет ничего общего ни с религиозной аскезой, ни с кинизмом, ни с преступностью, короче, с асоциальностью, которую ему - в той или иной из названных форм - нередко вменяют его интерпретаторы (например, А.Генис в "Синтаксисе", А.Михайлов в "Литературной газете" и др.). Виня, не подозревая того, невинного. Пожертвовав собой, жертвуют в дальнейшем козлом отпущения. Пожертвование другим, чем "я", должно быть пожертвованием невинным. Жертвоприношение защищает человека от упрека, который невинный предъявляет виновному, даже не прилагая к тому никаких стараний. [...]
 

(окончание текста см. по ссылке)

 

 

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img369.imageshack.us/img369/7903/seanhopp.jpg
http://img369.imageshack.us/img369/4803/hrgiger.jpg

Информация о произведении
Полное название: 
Оскорбляющая невинность
Дата создания: 
конец 90-х
История создания: 

Опубликовано в журнале "Место печати"

Ответ: Оскорбляющая невинность

черт, четыре раза резал текст, пока усвоилось. как узнать, хотя бы, какие у нас ограничения, чтобы не кромсать по ходу дела?

Ответ: Оскорбляющая невинность

Пока экспериментально. Я по результататм пары дней работы без перезагрузки сделаю анализ использования памяти и сделаю коррекцию в настройках.