Коридор "Волшебной горы"

Средняя оценка: 4.5 (4 votes)
Полное имя автора: 
Павел Пепперштейн, Владимир Федоров

 

 

(фрагменты)

 

Павел Пепперштейн: Я прочел "Волшебную гору" первый раз когда мне было тринадцать лет. С тех пор чтение и перечитывание этого романа превратилось для меня в своего рода болезненное увлечение, вроде хобби. Это длилось лет пять или шесть, как минимум. Естественно, я знал всех персонажей этого длинного романа, как своих собственных знакомых, постоянно мысленно увязал в фантазмотических разворачиваниях и "самопродолжениях" того или иного эпизода. Однако это вовсе не значит, что я помнил его наизусть - наоборот, в некотором смысле я постоянно "забывал" текст за исключением тех или иных внезапно всплывающих пятен. Это "волшебное", "магическое" забывание и было отчасти условием моего бесконечно увлеченного, полудетского, полумаразматического перечитывания. И теперь я тоже толком не помню, что там собственно говоря происходит, за исключением ряда эпизодов, торчащих, как кочки из болота. Собственно это и прельщало меня в этом романе: кокетливое и тяжеловесное сочетание бесконечной болотистости, вязкости, самопроваливания, самозасасывания текста и "белого лечащего обострения" - то есть вот эти вот внутритематические "острия", "пики вечного белого сверкания", торчащие там и сям прямо из этого болота. То есть парадоксальное соединение тех предельно разведенных ситуаций, которых мы рассматривали в предыдущем тексте как Альфу и Омегу падающего сверху вниз водопада смыслов - этого низвергающегося "мутного дао" пониманий, скрываний и других "ничтожных драгоценностей", низвергающихся с белых вершин припадка, обострения, сатори, психоделических прорывов и откровений на дно бесконечной отпущенности, бесконечной релаксации, устланное мякотью разложения "узких" краевых специализаций, илом распавшихся в труху хобби. Лет в четырнадцать я обзавелся этим нелепым и громоздким псевдонимом, который меня до сих пор удивляет своей неудобоваримостью - Пепперштейн. Это тоже плод моего неумеренного общения с классическим детищем Томаса Манна. Мне очень нравилась фамилия одного из самых впечатляющих персонажей - мингера Пеперкорна. В то же время это увлечение не было моим одиноким приколом, оно было общим для всего нашего круга общения тех лет. Мы об этом много говорили впоследствии, особенно с А.Монастырским и Ю.Лейдерманом, об этой нашей "круговой", "номной" страсти к "Волшебной горе". С другой стороны, ты не жил в то время в Москве, не был знаком с персонажами этого круга и не разделял их круговых увлечений. И, насколько я знаю, вообще не читал "Волшебную гору".

Владимир Федоров: Да, я действительно не читал этот роман. В предыдущем тексте ты что-то говорил об отношениях текста и фантазма, который он вызывает в мозгу у читателя. В данном случае налицо смещение: текст и фантазм, порождаемый им в мозгу человека, который его не читал. Говоря метафорически, если текст поворачивается к читателю лицом и "отражается" в его вытаращенных глазах в виде фантазма, то к "нечитателю" он повернут затылком, то есть "полым затылком" своего собственного, интертекстуального фантазма, и отражается в "нечитателе", наоборот, в виде текста. Ведь все мы обладаем этими текстами-невидимками, текстами-ячейками непрочитанных и неведомых романов. Грубо говоря: если мы не читали роман, нам приходится его писать. Но писать "на фантазме", компенсируя неистинность последнего. Тут смешно вспомнить о психиатрическом различении "истинных" и "онейроидных" галлюцинаций. Читатель может гордиться тем, что его галлюцинации - истинны, зато "нечитатель" обладает более тонким, более эфемерным "пленочным" телом онейроида. Это две различные позиции, возможные по отношению к культуре вообще.

П. П. […] Мой прикол на этом романе и прикол номы на нем же объяснить не трудно. Здесь есть множество параллелей, аналогий, крючков, связок, зацепок... У меня, например, было постоянно "подозрение на туберкулез" в детстве, о котором я уже упоминал, и долгие реинкарнации этого подозрения в виде всяких "положи-тельных перке", обязательных визитов в туберкулезные диспансеры и прочее. У номы в целом была эта "герметичная педагогика", этот касторповский стиль цитирования, перетекание жестов, мимики, интонаций, эта "санаторность", смесь болезненности и комфорта, игривости и аскетизма, эти игры, и меломания, и культ прогулок в сочетании с "идеологическими музицированиями", и спиритические сеансы... В общем нома конца семидесятых годов узнавала себя в образе "Берггофа". Но вот что меня как-то особенно прельщало, останавливало на себе мое внимание: это особое отношение к смерти и болезни, "особое обустройство" этих тем у Томаса Манна. Это характерно не только для "Волшебной горы", но и для других его произведений. То есть это некоторая "безболезненность", некоторая "одеревенелость" его поэтики в этих точках, напоминающая "одеревенелость" мест, подвергшихся обезболивающему наркозу. Это "обезболивание" позволяет его кокетливому и глубокомысленному "духу повествования" проницать все это повествование насквозь, а не гнездиться в его отдельных точках, ремарках и отступлениях. Собственно, этот "дух повествования" и есть дух наркоза. […] Для меня это апофеоз варварского сознания - ассоциировать комфорт и скуку. Суть нашего эксперементирования - это выстраивание такой "суперутопистской" телеологии, литературно-идеологический проект "рая дискурсов", который был бы "выделен" не на адско-юдольном фоне, а на фоне другого рая, виртуально-комбинаторного, представляющего из себя констелляции "анастезированных" зон культуры. То есть наша задача - построить сюжет после серии окончаний, после целого цикла "исцелений" (что можно интерпретировать и как наборы распадов и исчезновений). Это обширная проблематика и, к тому же, основной предмет наших исследований, поэтому не буду сейчас в нее углубляться - это потребует слишком много времени и заведет нас слишком далеко. Может быть во второй части нам удастся чуть-чуть подробнее остановиться на этой сфере наших занятий - на пестовании идеологических "гомункулусов" в колбах медгерменевтической лаборатории, на этом проектировании нежизнеспособных идеологических эмбрионов, то есть идеологий, не способных к росту и к агрессии на реальность, но "прекрасных и искусственных". Но сейчас мне хотелось бы обратиться к одному эпизоду из "Волшебной горы"... […]
Во второй части "Волшебной горы" есть глава под названием "Снег", где описывается видение, своего рода "сатори" Ганса Касторпа. Поскольку сквозная тема нашей книги - замерзание и заморозка, эта глава относится сюда непосредственно. И эти галлюцинации, как известно, сладостно-приятные галлюцинации, которые всегда сопровождают замерзание... Помнишь поэму Некрасова "Мороз Красный Нос", как там женщина замерзает в лесу и у нее галлюцинации... Это один из сакральных текстов русской литературы, включенный в школьные хрестоматии. Мы все его учили в школе наизусть. Что-то подобное случилось и Карторпом, правда, без летального исхода. Начинается все с того, как Касторп покупает лыжи и начинает кататься на них по горам. Метафорика лыж вообще относится к разряду наших лейтмотивов, начиная со статьи С.Ануфриева "Скольжение без обмана" 88 года. "Скольжение без обмана" - это, вообще-то, неумелое скольжение, приводящее к неожиданным блужданиям и видениям. Здесь, конечно, связка с "Коридором Штирлица", стрелка, идущая от пастора Шлага, который "совсем не умел ходить на лыжах". Ганса Касторпа застает в Альпах снежная буря, он теряет дорогу и, в конце концов, теряет сознание, притулившись у какого-то заколоченного бревенчатого сарая, затерянного в горах. Начинаются галлюцинации, он видит изумительный южный ландшафт, какой-то морской залив с божественной красоты островами, берег. И там такие идеальные люди... как на классицистических картинах: прекрасные юноши купают коней, прекрасные девушки танцуют, пары влюбленных сливаются в возвышенных объятиях, мать кормит грудью ребенка, и все ее почтительно приветствуют. В общем классицистическая картина идеального квазиантичного человечества, проникнутого взаимным уважением, гармонией и спокойно-радостным достоинством. Он видит затем некоего задумчивого юношу, сидящего несколько поодаль от остальных и глядящего на него, точнее на что-то за его спиной. И выражение просветленной приветливости сходит с лица юноши и заменяется непроницаемой суровостью. Здесь характер галлюцинации меняется, эйфория Касторпа сменяется тревогой. Он оборачивается и видит, что за его спиной колоссальные колонны какого-то древнего храма. Он входит в храм и видит статую двух женщин, матери и дочери, в классических одеждах. При виде этой статуи его окончательно охватывает тяжелое, неприятное ощущение. В глубине храма затем он видит отвратительное зрелище: две полуголые мерзостные старухи между какими-то горящими жаровнями разрывают на части младенца и поедают его куски. Пронзенный омерзением Касторп пробуждается к жизни. Галлюцинация завершается гносеологическим бредом, когда Касторп в полубессознательном состоянии осмысливает свое видение. Он понимает, что идеальный мир и царящая в нем гармония отношений, все эти прекрасные люди... все это держится на оглядке на "мерзости Храма". Иначе говоря, все в Раю живут с оглядкой на Ад, и это - условие Рая. Более того, Ад - это сакральное место внутри Рая, святилище. Все видение в целом выглядит как сильно банализированная идеологическая матрица. Переход от "прелестей" к "мерзостям" мотивирован, конечно, инстинктом самосохранения, нежеланием Касторпа "быть укрытым этой идеальной шестиугольной кристаллометрией", то есть снегом.

В. Ф. Я понимаю, что ты хочешь сказать этим пересказом. Для тебя это галлюциноз, подлежащий исправлению, объект терапевтических коррекций. Мы много обсуждали это последнее время: вхождение в галлюциноз с целью его "исправления", технического усовершенствования. […]

П. П. В случае православия, меня, например, всегда интересовали религиозные тексты девятнадцатого века, когда почти совсем современные люди могли наблюдать собственными глазами эти древние монашеские дела, законсервированные в монастырях. Есть знаменитое, потрясающее описание Мотовилова, описание его встречи с Серафимом Саровским. Это "переживание на пеньке". Он попросил старца показать ему, КАК это быть в Духе, быть в Благодати. Тот повел его в лес, усадил на пенек и ввел на какое-то время в это состояние. Там очень подробное, очень достоверное описание этого райского, немыслимого блаженства. Но потом была чудовищная расплата, чудовищная компенсация - десять или пятнадцать лет с тела Мотовилова приходилось скребками счищать черную сажу, которая постоянно выступала изнутри. Процедура Медгерменевтики - это перевод всех этих, существующих в описаниях "райских состояний" в фазу "вторичных", дублированных фантазмов, отчасти редуцированных к "игрушечкам", которых можно любовно держать под подушкой, в зоне онейроидной релаксации. При этом степень их вторичности, "уменьшенности" и искусственности настолько значительна, что они механически отделяются от драматических коллизий "духовного пути", от различных терроризирующих компенсаций и опасностей, вызываемых напряжением коллективного сознания. То есть, если ситуация Мотовилова - это коллективная проблема целой традиции, то мы можем выделить из этой коллизии только пенек, установив его где-то в рамках собственного краевого канона и окружив приватизированным нимбом. Остальное все вне нашей скромной компетенции. То же самое с видением Касторпа. Что для нас важно? Что он, галлюцинируя, опирался на бревенчатый домик, сарайчик. То есть на "Ортодоксальную Избушку" Пустотного Канона, эту опору галлюцинирующих. Именно этот сарайчик и был прототипом того храма, который находился в видении у него "за спиной". Бревна, по-видимому, трансформировались в колонны. Этот сарайчик, в качестве далекой точки, Касторп видел в ясные дни со своего балкончика в санатории Берггоф, он всегда был для него объектом медитации. Достижение этого объекта совпало с получением "сатори". Сарайчик был заперт и неизвестно, что было внутри. Именно западная неприспособленность к неизвестному, склонность населять его фобиальными проекциями, и породила в сознании Касторпа "мерзости внутри Храма". На самом деле там было какое-нибудь гнилое сено.

В. Ф. Видение Касторпа не слишком загадочно. Останавливает на себе внимание эта статуя матери и дочери, отделяющая "мир мерзостей" от "мира прекрасного".

П. П. Я думаю, имеется в виду античный миф о Деметре и Персефоне, о богине плодородия и ее дочери, похищенной Аидом и ставшей его женой. Как известно, периодичность пребывания Персефоны на земле и в царстве мертвых мотивировала античную смену времен года. Но для меня лично просматривается более существенная матрица того элемента: игра в дочки-матери, в которую играют только девочки. Отношения дочки-матери - это отношения девочки и куклы. Куклу возят в коляске, баюкают, кормят. Когда девочка кормит куклу, она подносит ложечку с едой к ее рту, а потом быстро сама съедает содержимое ложки. Замкнутость игрушечного искусственного тела куклы замыкает на себя и тело ребенка, заставляет его постоянно указывать на себя как на Другое. Здесь мы снова имеем "швейцарский психоанализ", который кстати в "Волшебной горе" замечательно персонифицирован в фигуре доктора Кроковского, психоаналитика, компрометирующего себя оккультистскими рассуждениями и даже устройством спиритических сеансов.
Кроме того, кукла - это маленькая статуя с открывающимися и закрывающимися глазами. Тема век для нас одна из центральных. Человек, хлопая глазами, расчленяет мир на прозрачный мир зрения и непрозрачный мир тьмы. В случае куклы - это медитация между античными инкрустированными или нарисованными глазами статуй богов и буддийскими закрытыми глазами изваяний медитирующих Будд и бодхисатв. Встряхивая и раскачивая куклу, можно воочию наблюдать перетекание западной парадигмы в восточную и наоборот. Белки слепых глаз Гомера... "Звездная пустота глаз Деметры"...

В. Ф. По Фрейду мать и дочь связаны комплексом Электры. Мне вспоминается ваш текст "Электрификация космоса", где была целая серия каламбуров по поводу высказывания Ленина "Коммунизм - это советская власть плюс электрификация всей страны". Каламбуры были построены на травестии постстуктуралистского термина "де эдипизация", часто встречающегося в "Анти-Эдипе" Делеза и Гваттари. То есть по "Анти-Эдипу можно сказать, например, что "капитализм - это машины желания плюс эдипизация всей страны".

П. П. И опять же плюс, этот крестик сложения всего со всем. С тем же успехом можно сказать, что "медицинская герменевтика" - это Швейцария плюс медицина.[...]

 

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img232.imageshack.us/img232/3438/mp91.gif

Информация о произведении
Полное название: 
Коридор "Волшебной горы"
Дата создания: 
1997
История создания: 

Опубликовано в журнале "Место печати", посвященном теме "Искусственный рай"