Христианское в христианстве

Средняя оценка: 8 (3 votes)
Полное имя автора: 
Лёзов Сергей Владимирович

 

1

   Быть может, самое мучительное интеллектуальное состояние, испытываемое человеком - это утрата смысловых ориентиров, сомнение в надежности и достоверности мира смыслов. Инстинкт смысла, как показывает современная психология, иногда определяет наше поведение в еще большей степени, чем инстинкт самосохранения или неосознаваемые мотивы, раскрытые психоанализом. Сегодняшнему человеку свойственно искать гарантии принимаемого им смысла, он ищет доказательства "правильности" разделяемой им картины мира. Однако Новое время принципиально утвердило невозможность единой картины мира *
   Пожалуй, это верно даже в самом общем смысле, когда под картиной мира определенной эпохи понимаются лишь наиболее фундаментальные постулаты, значимые для всех людей, которым случилось жить в эту эпоху. К их числу относится, например, античное представление о мире как о конечном и "обозримом" или новоевропейское представление о бесконечности мира. Ведь, разбив прежнюю, единую и поэтому обязательную для всех картину мира, Новое время не уничтожило ее. Разные картины мира стали сосуществовать внутри одного политического сообщества. Следовательно, картина мира постепенно стала приобретать черты миро-воззрения.
   Как должно вести себя христианство в этой ситуации неустранимого мировоззренческого плюрализма? Ведь христианский универсализм исторически был связан с притязанием христианства на выражение всей полноты истины, т.е. со стремлением ограничить истинность других мировоззренческих систем, а в конечном счете -вытеснить их и заменить собой.
   Русскому читателю известен оптимистический взгляд на эту проблему, выраженный Владимиром Соловьевым: "...  Критическое движение последних веков ведет к обнаружению и торжеству истинного христианства - живого, общественного и универсального, -
не отрицающего, а перерождающего человеческую и природную жизнь".
   Но В.Соловьев имел в виду некое будущее осуществление христианства как учения, которое "заключает в себе полную истину".
Истина христианства осуществится до конца в результате последовательного преодоления "средневекового миросозерцания", представляющего собой "исторический компромисс между христианством и язычеством", который "ошибочно принимается за само христианство как его противниками, так и защитниками". Историку же христианской мысли Нового времени хорошо известно, что как раз "критическое движение последних веков" вызвало кризис христианства, сделало его обороняющейся стороной, постоянно сдающей свои позиции.
   Посмотрим на место христианства в интеллектуальной истории Нового времени. Что же мы увидим? Во-первых, мы найдем уже едва ли кем оспариваемое общее место, согласно которому основополагающие ценности западной культуры сформированы христианством. Во-вторых, голос самого христианства внутри этой культуры приобрел специфически апологетический оттенок. Получается так, что христианство заняло почетное место в музее европейской цивилизации.
   Слово "апологетика" я употребляю в самом широком смысле: это стремление "сделать понятным" некоторое предзаданное доктринальное содержание, т.е. заново истолковать его, приспособив к изменившейся историко-культурной ситуации. "Заново истолковать" отличается от "заново понять", и в этом различии суть интересующей меня проблематики: новое понимание предполагает "мужественную решимость поставить под вопрос истинность принятых предпосылок" (Хайдеггер), оно ведет к переосмыслению и новым смысловым определениям.
   И тут возникает вопрос о возможности неапологетического христианства. В одном из новозаветных посланий мы читаем:
          [Будьте] всегда готовы дать ответ всякому,
          требующему у вас отчета о вашей надежде
.
                                      (1 Петр 3:15).
   Словом "ответ" здесь переводится греческое apolog…a, что значит в частности "(судебная) защита, оправдание", а словом "отчет" - греческое logoj, которое тут можно понять как "осмысленная, разумная аргументация". В терминах этого текста мою постановку вопроса можно переформулировать следующим образом: искомая апологиа должна быть именно ответом, а не апологетикой. Но реально оправдание присутствует едва ли не во всех попытках христиан показать миру смысл нашей надежды и ее возможное значение для современного мира.
   Определяя целевую установку нашей антологии как "христианское в христианстве", я хочу сопоставить под одной обложкой христианскую апологетику (к ней относится, в частности, анализ культуры и политики с какой-либо уже готовой "христианской точки зрения") с попытками заново определить смысловой центр христианства ("заново понять"). И я исхожу из того, что все усилия"заново понять" вызваны к жизни конкретными культурно-историческими (прежде всего политическими) ситуациями.
   Стало быть, я вовсе не приглашаю читателя насладиться некоей вневременной мудростью и отвернуться от "политической суеты". Напротив, можно смело утверждать, слегка изменив слова героя Кафки: всё на свете имеет отношение к политике. Именно поэтому для цели этой антологии наиболее подходят тексты, так или иначе затрагивающие социально-политическое измерение христианства.

   2

   Такая формулировка вопроса предопределяет обращение к западной, преимущественно протестантской, мысли. Ведь рефлексия по поводу оснований собственной веры тематизирована именно в протестантской традиции.
   Очевидно также, что выбор материала подразумевает некоторое отношение к нашей традиции, к традиции православной Церкви и русской религиозной философии. Я исхожу из предпосылки, согласно которой наша "родная" христианская мысль в принципе не может ответить на вопросы, прямо-таки навязанные нам самой жизнью. Вероятно, это объясняется тем, что в России христианская мысль пошла по путям, где вообще нельзя найти ответы на эти вопросы. Мы уже не способны дать отчет о нашей надежде.
   К истории "мысли" (тем более - чужой) часто обращаются именно тогда, когда почему-либо невозможно говорить о самом главном прямо, от первого лица. У меня действительно нет такой возможности. У меня нет языка, готового и общепонятного, который позволил бы прямо говорить "о том, что захватывает меня безусловно" (П.Тиллих), - о вере. Но у меня есть определенное предпонимание относительно того, что здесь в конечном счете важно, а что - нет.
   Так, я полагаю, что сейчас - быть может, больше, чем когда-либо - для нас (в пределе, для христианской Церкви в России) необходимо не христианское осмысление ситуации (политики, культуры и пр.), а новое осмысление христианского, с необходимостью исходящее из нашего исторического опыта и определенного отношения к нему.
   Поэтому в качестве первого шага я хотел бы познакомить читателя с некоторыми путями христианской мысли, лежащими за горизонтом центральной русской традиции. Конечно, у меня нет презумпции "не-ценности" всего, что содержится в русской религиозной мысли. Но нет у меня и притязания на христианское осмысление чужой богословской культуры. На единственно важный для меня критерий указывает само название темы - "христианское в христианстве". С этой точки зрения можно было бы рассматривать русских и западных писателей в одном ряду. Западный материал выбран лишь потому, что там эта тема продумывалась с методической четкостью и последовательностью. Ведь замечание В. В.Зеньковского о том, что в русской философии "есть некоторые ... особенности, которые ... отодвигают теорию познания на второстепенное место", еще более справедливо для христианского богословия на русской почве.
   Проследив некоторые направления западной мысли, мы сможем найти себе спутников и в родной традиции. Но я предполагаю, что то важное, что обнаружится для нашей темы в творчестве Л.Толстого, Ф.Достоевского, В.Соловьева, Н.Бердяева или (если обратиться  к академическому богословию) М.М.Тареева, по-настоящему проясняется лишь с точки зрения, которая сама "вненаходима" по отношению к их мысли.
   Так, критика индивидуалистической жажды личного спасения у Соловьева, его размышления о том, что из христианства нельзя исключить социальное измерение, - все это было систематически продумано и доведено до необходимых выводов (которые Соловьев, быть может, не принял бы) именно в протестантском либерализме: аполитичные элементы учения Лютера о двух царствах (т.е. о Церкви и мирском обществе) и о двух формах правления Бога на земле (духовной и светской) критиковалось изнутри протестантизма. Говоря в "Самопознании" о своем понимании смыслового центра христианства, Бердяев замечает: "Преодоление "просвещения" должно означать не совершенное его отрицание, не возврат к состоянию "до-просвещения", а достижение состояния высшего, чем "просвещение", в которое войдут его положительные завоевания. Я имею в виду прежде всего "просвещение" в более глубоком, кантовском смысле совершеннолетия и свободной самодеятельности разума".
   Бердяев ссылается на Кантово понятие Просвещения как "выход человечества из состояния несовершеннолетия, в котором оно само повинно". Интересно, что именно из этого определения Просвещения исходил Дитрих Бонхёффер при разработке ключевой для теологии второй половины нашего века идеи о "мире, ставшем совершеннолетним", - идеи, которая обосновывает у него программу "нерелигиозного истолкования библейских понятий". То, что такая идея оказалась в центре теологического мышления, как раз и свидетельствует о попытке серьезно продумать сегодняшнее состояние христианства.
   Естественно, для нас будут важны опыты нетрадиционных христологий: ведь "христианское в христианстве" - это прежде всего попытки по-новому осмыслить христологическую проблематику. И здесь одним из наших спутников в русской традиции будет  Достоевский с его "Легендой о Великом инквизиторе". Ее интерпретировали крупнейшие творцы русской религиозной философии нашего века, в частности Розанов, Мережковский, Шестов и Бердяев. Инквизитору обычно доставалось больше внимания, чем его молчащему оппоненту. Но если рассмотреть "Легенду" в рамках нашей темы, то смысловые акценты переместятся и лейтмотивом "Легенды" станет вопрос, четырежды заданный Великим Инквизитором:
         "Зачем же ты пришел нам мешать?"
   Внутри русской традиции эти слова воспринимаются как характеристика Инквизитора, едва ли не избыточная. Но за горизонтом этой традиции, в другой системе координат, они могут быть поняты совсем иначе: "Тот-кто-пришел-нам-мешать" - неожиданное и точное определение миссии Иисуса, своего рода христологический титул, рядом с титулами "Сын Божий", "Христос", "Сын человеческий". И местоимение "нам" теперь уже соотносится не с единомышленниками Инквизитора, не с "ними", а именно с нами. "Легенда" повторяет евангельский сюжет: "Сожгу тебя за то, что пришел нам мешать", - говорит Инквизитор.
   В перспективе европейской традиции "Легенда" оказывается рядом с христологией молодого Альберта Швейцера, автора "Истории исследования жизни Иисуса", закончившего свою книгу такими словами: "Мы не находим обозначений, которые выразили бы Его сущность для нас. ... Неизвестный и безымянный, приходит Он к нам, - как некогда, на берегу моря Галилейского, Он подошел к людям, которые не знали, кто Он. Он говорит те же слова: "Иди за Мной!" - и ставит нас перед задачами, которые Он должен решить в наше время. Повелевает Он. И тем, кто повинуется Ему, мудрым и немудрым, Он откроет себя в покое, действии, борьбе и страдании, которые им суждено пережить вместе с Ним. И они узнают - как невыразимую тайну - кто Он".

   3

   Итак, нас будут интересовать именно идеи, а не социология религиозности или психология неофитов во времена массового поворота к религии и духовным ценностям. Как мне кажется, предлагаемый здесь подход становится особенно уместным сейчас, в эпоху быстрой христианизации мира. В последней четверти XX в. миссионерская деятельность теологически консервативных протестантских движений (руководящие центры миссии находятся главным образом в США) привела к огромным успехам, прежде всего в Азии и Африке. По сведениям одного американского информационного бюллетеня, к январю 1991 г. в мире еженедельно открывались три с половиной тысячи христианских церквей. И когда руководители миссии говорят, что на наших глазах христианство впервые становится воистину всемирной религией, то их слова не лишены оснований: ведь христианство принимают миллионы людей в тех частях мира, где оно раньше не имело настоящей опоры. Кстати, американские миссионеры собираются заняться и евангелизацией Западной Европы, где влияние христианских церквей на общество уменьшилось. Что же касается России, то в последнее время здесь государственные масс-медиа навязчиво пропагандируют  православное христианство, и эта пропаганда влияет на массовое сознание. Однако к христианской мысли все эти перспективные движения прямого отношения не имеют. Ведь они не создали нового содержания, более того - их действенность обратно пропорциональна их интеллектуальному потенциалу. Лидеры и адепты этих христианских движений хотят, чтобы другие, объект их пропаганды, стали такими же, как они.** Поэтому для тех, кому важна намеченная здесь тема, эти миссионеры не могут стать собеседниками и спутниками в поисках: они годятся лишь для того, чтобы стать объектом социологического исследования.
   Но и у размышляющих над своей верой неофитов рано или поздно может наступить отрезвление. Его  первый признак – тревожное ощущение, которое можно выразить словами: "Что же мне делать с моим христианством?" Человек воспринял христианскую Весть как "то, что касается его безусловно" и уже не может жить так, будто  встречи с Евангелием не было. Но что же ему делать дальше? Не все новоообращенные могут стать "паствой", ведомой "ловцами человеков", и принять то, что им предлагает сегодняшняя Церковь. Но и забыть встречу со Словом могут не все. О ней можно сказать так, как было сказано о встрече учеников с Воскресшим на пути в Эммаус: "Разве не горело сердце наше, когда Он говорил нам на пути..?" (Лк 24:32). Не всем удается забыть это и целиком вернуться к прежней жизни. И тогда для вчерашних неофитов может стать важным опыт  христианских мыслителей, которые выросли в одной из конфессиональных традиций, получили ее по праву наследства, и затем почувствовали потребность заново продумать ее содержание, выйти за ее пределы и самостоятельно, на собственный страх и риск, ответить на вопрос о христианском в христианстве.
   И поэтому для интересующей нас проблематики можно найти еще одно ключевое слово - "боль освобождения". Легко заметить, что на самом деле здесь затрагивается очень широкая тема, где религия и теология - только частный случай, один из возможных предметов исследования.
   Что такое "боль освобождения"? Представим себе следующую ситуацию. Человек "выламывается" из своей культуры, испытывает отчуждение от нее, если он обнаруживает, что культура не в состоянии ответить на его "последние" вопросы или вовсе не обладает языком, на котором эти вопросы могут быть заданы. По мере обнаружения этого он постоянно наталкивается на то, что его родная культура лишена некоторых важных содержаний, существенные для него смыслы не выражены в ней. Все это вызывает отчуждение:
         "сильней на свете тяга прочь,
          И манит страсть к разрывам".

   И эта грозящая разрывом с родной традицией тяга прочь причиняет боль и в то же время ведет к освобождению, к болезненному, травмирующему все твое существо - но и освобождающему - второму рождению.
   Опыт и боль освобождения - вот настоящий исходный пункт для поисков "христианского в христианстве". Имеется в виду освобождение человека от беспросветной обусловленности собственной религиозной традицией. Необходимость разрыва с "верой отцов", с тем духовным миром, в котором ты вырос, причиняет тебе боль и вместе с тем испытывается как освобождение.
   Пожалуй, именно этот опыт - необходимое условие для возникновения темы о "христианском в христианстве". Именно здесь отправная точка, - здесь, а не в вопросе о Боге, т.е. не в вопросе, который, как хочется думать теологам, тревожит каждого человека и направляет его поиски еще прежде, чем он находит слова для выражения своего вопроса. Наша тема - это не тот поиск Бога, когда "неспокойно сердце наше, доколе не успокоится в Тебе". Такова классическая формулировка, принадлежащая Августину. На этой предпосылке строили свои попытки пробиться к современному секулярному человека и принести ему христианскую Весть великие теологи XX века Рудольф Бультман и Пауль Тиллих.
   Но все же внесем ясность: на самом деле этот вопрос о Боге определяет поиски людей, оказавшихся на пороге Церкви и готовых вступить в культурное пространство определенной христианской традиции. Что же касается нашего вопроса о "христианском в христианстве", то он направляет поиски людей, уже успевших испытать разочарование в своей традиции.
   Боль отторжения, которая становится болью освобождения - вот тот исходный опыт, который заставляет человека заново продумывать вопрос о последнем основании и смысле своей веры.
 

  декабрь 1989, май 1991

 

* Писателем, глубже и пронзительнее всех выразившим ностальгию по "Старому времени", я считаю М. Хайдеггера. Среди пяти конститутивных черт Нового времени он называет "обезбожение": "Это выражение не означает простого изгнания богов, грубого атеизма. Обезбожение - двоякий процесс, когда, с одной стороны, картина мира расхристианизируется.., а, с другой, христианские церкви осовремениваются, перетолковывая свое христианство в мировоззрение (христианское мировоззрение). Обезбоженность есть состояние нерешенности относительно Бога и богов."
** Поразительно, что даже лучшие представители этого типа веры не видят здесь морального изъяна и поэтому не чувствуют потребности как-то прикрыть такой образ мыслей. Митрополит Антоний Сурожский (Блум) сказал в своем интервью журналу "Звезда": "Иноверный, инославный, язычник по нашим понятиям, неверующий... может сказать слово правды, и мы можем научиться чему-нибудь. За это меня тоже осудят, но я опять-таки скажу, что я слишком много людей видел достойных, с которым я никак не могу согласиться и которыми я все равно восхищаюсь: замечательные люди". Видно, митрополит Антоний всю свою долгую жизнь провел в такой культурной среде, которая не давала ему повода задуматься об оскорбительном смысле подобных высокомерно-снисходительных похвал.

 

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img518.imageshack.us/img518/6232/84549372.jpg

Информация о произведении
Полное название: 
Христианское в христианстве
Дата создания: 
1989-1991
История создания: 

Предисловие к сборнику "Социально-политическое измерение христианства", 1994

/Так, я полагаю,

/Так, я полагаю, что сейчас - быть может, больше, чем когда-либо - для нас (в пределе, для христианской Церкви в России) необходимо не христианское осмысление ситуации (политики, культуры и пр.), а новое осмысление христианского, с необходимостью исходящее из нашего исторического опыта и определенного отношения к нему./

Вот! Вот это - точно! Именно что: новое осмысление. То есть, новое христианство. Я ж о том и толкую: не православный он ))) Но мне тогда все же непонятен смысл веры, если она сводится к сомнению. Все-таки два взаимоисключающих понятия.
P. S. Дополнительно: Лезов открыто говорит словами Тиллиха о нерелигиозном осмыслении Библии. Так что не пониаю, о чем спор в соседней теме? ))

Ответ: Христианское в христианстве

я завтра-послезавтра еще пару работ его выложу, там как раз вся эта проблематика. кроме того, это все в эволюции писалось, а я делаю не в хронологическом порядке, а как бог на душу положит. но развязка все равно будет.

Ответ: Христианское в христианстве

/ Бердяев замечает: "Преодоление "просвещения" должно означать не совершенное его отрицание, не возврат к состоянию "до-просвещения", а достижение состояния высшего, чем "просвещение", в которое войдут его положительные завоевания. Я имею в виду прежде всего "просвещение" в более глубоком, кантовском смысле совершеннолетия и свободной самодеятельности разума". /
Да, хорошо сказано, но пока утопия. Утопия, если сказанное относится к коллективу, а не к отдельно взятой личности.

/ И эта грозящая разрывом с родной традицией тяга прочь причиняет боль и в то же время ведет к освобождению, к болезненному, травмирующему все твое существо - но и освобождающему - второму рождению. Опыт и боль освобождения - вот настоящий исходный пункт для поисков "христианского в христианстве". Имеется в виду освобождение человека от беспросветной обусловленности собственной религиозной традицией. Необходимость разрыва с "верой отцов", с тем духовным миром, в котором ты вырос, причиняет тебе боль и вместе с тем испытывается как освобождение. /
Можно было вместо этого нагромождения просто сказать: "Помни заповедь о том, что нельзя творить кумиров и старайся мыслить самостоятельно, но, естественно, не отвергая опыт других исследователей в этой области, а глубоко обдумывая его". По сути одно и то же. Именно поэтому и я говорю, что не отношу себя ни к православию, ни к протестантизму, ни к чему-либо ещё. То есть не чувствую конфессиональной принадлежности. Возможно, иду неправильным путём. Кто знает.

inkling пишет: / Но мне тогда все же непонятен смысл веры, если она сводится к сомнению. Все-таки два взаимоисключающих понятия. /
В том-то и суть, что не взаимоисключающие. Полностью уверенным быть можно только в проверенных математических выкладках учёных. )
А здесь по сути очень уверенным быть нельзя. Потому что можно уверенно пойти не тем путём. Именно поэтому необходим анализ и сопоставление его результатов с тем, что написано в Библии и со своим, как ты считаешь, подлинным христианским опытом. Других путей, по-моему, нет.