Посещение кьенга (окончание)

Полное имя автора: 
Клод Леви-Стросс

 

Однажды, в сентябре 1950 года, я оказался в одной деревушке могхов на территории Читтагонга. Несколько дней я наблюдал, как женщины каждое утро приносят пищу для бонз; в часы сиесты я слышал удары гонга, чтение молитв и детские голоса, нараспев повторяющие бирманский алфавит. Кьенг был расположен на краю селения, на небольшом лесистом холме, похожем на те, которые тибетские художники любят изображать на втором плане. У его подножия находилась jedi (пагода): в этой бедной деревушке она представляла собой глинобитное строение конусообразной формы с семью концентрическими ярусами, возвышающееся на квадратной площадке, обнесенной бамбуковой изгородью. Прежде чем подняться на холм, мы сняли обувь; нежная, гладкая, мягкая глина была приятной для наших босых ступней. По обе стороны крутой тропинки лежали саженцы ананасов, вырванные накануне крестьянами, обиженными на жрецов за то, что те выращивают фруктовые деревья, хотя мирское население своими приношениями удовлетворяет их потребности. На вершине была небольшая площадка, с трех сторон окруженная крытыми соломой навесами предназначенными для хранения объемных предметов из бамбука, обтянутого цветной бумагой, которые походили на бумажных змеев и служили для украшения праздничных процессий. С четвертой стороны возвышался храм, стоящий на сваях, как и деревенские хижины, от которых он отличался лишь несколько большими размерами и квадратной надстройкой под соломенной крышей, которая возвышалась над главным зданием. После преодоления болотистого подъема предписанное омовение казалось совершенно естественным и лишенным религиозного значения. Мы вошли внутрь. Свет падал через фонарь, образованный центральной клеткой прямо над алтарем, рядом с которым висели знамена из ткани и лежала циновка; кроме того, лучи проникали сквозь соломенную обшивку стен. Около пятидесяти отлитых из латуни статуэток теснилось на алтаре, рядом висел гонг, на стенах были размещены хромолитографии на религиозные темы, одна из них изображала ритуальное принесение в жертву оленя. Пол, представляющий собой плетение из толстых, разрезанных вдоль стеблей бамбука, блестел, натертый босыми ступнями, и мягко, словно ковер, прогибался под нашими ногами. Здесь царила спокойная атмосфера овина, в воздухе пахло сеном. Этот большой и просторный зал, напоминающий заброшенную мельницу, предупредительность двух бонз, стоящих возле своих сенников, покрывающих лежанки, трогательная старательность, с какой была подготовлена встреча, и аксессуары культа, - все это вместе взятое дало мне более яркое, чем когда бы то ни было, представление о том, чем в действительности является святыня. "Вам не обязательно делать то же, что и я", - сообщил мне мой спутник; он четырехкратно простерся перед алтарем, я же последовал его совету, хотя мною руководило не высокомерие, а скорее чувство такта: мой товарищ знал, что я не являюсь приверженцем его веры, поэтому я боялся переусердствовать с ритуальными жестами и тем самым дал бы ему понять, что считаю их чистой условностью; но я не чувствовал бы никакой стесненности, если бы мне пришлось их исполнить. Между этим культом и мной не было никакого недоразумения. За всем этим стояло не поклонение идолам или обожествление какого-то сверхъестественного порядка, но лишь воздаяние почести конечным истинам, к которым Мудрец или общество, создавшее свою легенду, пришли двадцать пять веков назад; моя цивилизация могла бы признать эти истины только в случае их подтверждения.
В сущности, разве то, что я узнал от профессоров, которых слушал, философов, которых читал, обществ, которые посетил, и даже от той науки, которой так гордится Запад, — разве все это не было лишь осколками учения, которые, если сложить их вместе, отражают размышления Мудреца, сидящего у подножия дерева? Любое усилие с целью понять разрушает предмет, на который оно направлено, превращая его в предмет совершенно иной природы; этот последний требует от нас нового усилия, которое вновь делает из него нечто иное, — и так до тех пор, пока мы не придем к пониманию вечного присутствия, в котором исчезает различие между смыслом и отсутствием смысла, того самого присутствия, из которого мы вышли. Прошло уже две с половиной тысячи лет с тех пор, как люди открыли и сформулировали эти истины. С того момента в поисках выхода мы открывали одну за другой все двери, но не нашли ничего нового, кроме бесчисленных дополнительных доказательств того вывода, от которого пытались убежать.
Разумеется, я вижу, какую опасность таит в себе поспешное отречение. Эта великая религия неведения основана не на нашей неспособности понять. Она свидетельствует о нашем потенциале и поднимает нас до уровня, на котором мы открываем истину в форме взаимоисключения бытия и познания. В своей великой дерзости она - единственная наряду с марксизмом - сводит метафизическую проблему к вопросу человеческого поведения. Ее разлом проявился на социологическом плане, поскольку принципиальное различие между Большой и Малой Колесницей заключается в решении ключевого вопроса: зависит или нет спасение личности от спасения человечества в целом.
Однако исторические ответы индийской нравственной традиции оказываются перед леденящей альтернативой: тот, кто на этот главный вопрос отвечал утвердительно, уединялся в монастыре; а кто с этим не соглашался - удовлетворялся практикой эгоистической добродетели.
Но несправедливость, нищета и страдания существуют и составляют промежуточное звено этого выбора. Мы не одиноки, и не от нас одних зависит, останемся ли мы глухи и слепы по отношению к людям и будем ли мы признавать человечность исключительно в нас самих. Буддизм может остаться непоколебимым, одновременно отвечая на вызов извне. И вполне возможно, что для великого мирового пространства он нашел отсутствующее звено цепи. Если конечный момент диалектики, ведущий к пониманию, является верным, все другие звенья, которые его предваряют и ему соответствуют, также являются верными. Абсолютное отрицание смысла - это вершина серии этапов, каждый из которых ведет от меньшего смысла к большему. Последний шаг, для совершения которого необходимы все другие, в свою очередь подтверждает правомерность этих других. Каждый из них по-своему и на свой собственный лад является частью конечной истины. Между марксистской критикой, которая освобождает человека от первых оков и учит его тому, что кажущийся смысл его судьбы исчезает с момента, когда он принимает решение расширить познаваемый предмет, и буддийской критикой, которая совершает окончательное освобождение, - нет ни антагонизма, ни противоречия. Обе делают одно и то же, каждая на своем уровне. Пространство между этими двумя крайними точками обеспечивает все стадии прогресса познания, которые непрерывное движение человеческой мысли от Востока к Западу, а затем от Запада к Востоку (быть может, только для подтверждения своего происхождения) прошло за два тысячелетия. Верования и предубеждения исчезают, когда речь заходит о реальных отношениях между людьми, нравственность отступает перед историей, текучие формы - перед структурой, а созидание - перед небытием. Достаточно изменить первоначальное направление, чтобы обнаружить симметрию: части накладываются друг на друга, пройденные этапы не уничтожают значимости тех, которые их подготовили, а лишь подтверждают их правомерность.
Изменяясь в своих собственных пределах, человек сохраняет за собой все позиции, которые он уже занимал или еще займет. Он одновременно повсюду, он - толпа, которая идет вперед, заполняя собой все пройденные этапы. Ведь мы живем во многих мирах, и каждый из этих миров более реален, чем тот, который заключен внутри него, и более иллюзорен, чем тот, который его окружает. Одни познают самих себя в действии, другие живут мыслью, но внешнее противоречие, связанное с сосуществованием этих миров, разрешается таким образом, что мы вынуждены выбирать ближайший из них и отказываться от более удаленного — в то время как истина заключена в прогрессирующем расширении значения, но происходящем в направлении, противоположном движению, вплоть до прояснения изначального смысла.
Следовательно, как этнограф я уже не одинок в том, что страдаю от противоречия - которое является противоречием всего человечества и заключает в себе свою первопричину. Противоречие исчезает только тогда, когда я открываю для себя крайность: зачем действовать, если мысль, которая управляет действием, разоблачает отсутствие смысла? Но это открытие становится доступным не сразу: его необходимо осознать, но я не могу враз охватить его мыслью. Понадобится ли для этого двенадцать ступеней, как в Боддхи, будет ли их больше или меньше, все они существуют одновременно, и чтобы дойти до конца, мне придется постоянно переживать ситуации, каждая из которых чего-то от меня требует, я должен отдавать себя людям так же, как отдаю себя познанию. История, политика, мир экономический и социальный, физический мир и даже небо окружают меня концентрическими окружностями, из которых я не могу вырваться мыслью, не отдав каждому из них частичку своей личности. Так камень, ударяясь о поверхность воды, вызывает на ней круги, прежде чем опуститься на дно, — но сначала он должен быть брошен в воду.
Мир зародился без человека и умрет без него. Установления, традиции и обычаи, на описание и изучение которых уйдет вся моя жизнь, - все это только преходящее цветение существующего мира и по отношению к этому миру лишено какого бы то ни было смысла, разве что смысл заключается в том, чтобы позволить человечеству сыграть в этом мире свою роль. Но эта роль не обеспечивает человеку независимого положения и не требует от него заранее обреченных на неудачу усилий, направленных на бессмысленное сопротивление всеобщему уничтожению. Человек сам является машиной — быть может, более совершенной, чем другие, — работающей над разложением первичного порядка и подталкивающей хорошо организованную материю к постоянно возрастающей инертности, которая когда-нибудь станет окончательной. С того времени, как человек начал дышать и питаться, вся его деятельность, от добывания огня вплоть до изобретения атомных и термоядерных устройств, - за исключением воспроизведения себе подобных - была не чем иным, как успешным разрушением миллиардов структур, доведением их до того состояния,  в котором они уже не подлежат интеграции. Да, он построил города и обрабатывал землю, но если об этом задуматься, то окажется, что эти действиям сами по себе продуцируют инерцию в таком ритме и в таких пропорциях, которые бесконечно превышают уровень их собственной организации. Что до творений человеческого духа, то они имеют смысл только для самого человека и канут в небытие с той минуты, когда не станет человечества. Цивилизация, рассматриваемая как целое, может восприниматься как необычайно сложный механизм, в котором мы хотели бы видеть шанс для выживания нашего мира, если бы функцией этого механизма не было создание того, что физики называют энтропией, то есть инертностью. Любое произнесенное слово, любая напечатанная строчка создают связи между собеседниками и нивелируют уровень, который ранее характеризовался различием в информации, а значит - большей организованностью. Вместо "антропология" следовало бы писать "энтропология", то есть дисциплина, изучающая процесс дезинтеграции в его наиболее значительных проявлениях.
И тем не менее - я существую. Разумеется, не как индивидуум, ибо кем является индивидуум, как не постоянно обновляющейся ставкой в борьбе между обществом, сформированным из нескольких миллиардов нервных клеток, помещенных внутри термитника черепной коробки, и моим телом, которое служит ему в качестве робота. Ни психология, ни метафизика, ни искусство не могут дать мне убежища; это мифы, зависимые - также и изнутри - от социологии нового типа, однажды она возникнет и не будет к ним более снисходительна, чем все другие. "Я" не только достойно ненависти, для него нет места между "мы" и "ничто". И если в конечном итоге я становлюсь на сторону этого "мы", хотя оно и ведет к иллюзии, то потому, что, кроме уничтожения самого себя - а этот акт упразднил бы возможность любого предпочтения, - у меня есть только один выбор: между этой иллюзией и ничто. Поэтому достаточно самого акта выбора, чтобы он сам взял на себя без ограничений всю тяжесть человеческой судьбы, освобождаясь тем самым от интеллектуальной гордыни, степень бессмысленности которой можно определить по ее предмету; тем самым я соглашаюсь подчинить ее притязания объективным требованиям освобождения всех тех, у кого нет никакой возможности сделать такой выбор.
Как личность не может существовать отдельно от группы, так и общество не может быть одиноким среди других, тем более, что человек не одинок во вселенной. Когда-нибудь радуга человеческих культур исчезнет в пустоте вследствие нашего безумия; но пока мы здесь и пока существует мир, эта хрупкая дуга, которая соединяет нас с недостижимым, будет существовать, указывая дорогу, противоположную дороге нашего рабства. Ее созерцание, ввиду невозможности преодолеть этот путь, - это единственная благодать, которую человек в состоянии заслужить. Задержать шаг, затормозить импульсы, которые вынуждают человека затыкать одну за другой зияющие щели в этой стене обреченности и тем самым окончательно завершить дело своего собственного заточения, - вот чего жаждет каждое общество, какими бы ни были его верования, политическое устройство и уровень развития. Это для него возможность перевести дух, обрести радость, покой и свободу, это его шанс на жизнь, шанс на освобождение, заключающийся в том, чтобы в те мгновения, на которые роду человеческому удается прервать, наконец, свою мышиную возню, мысленно отвлечься от общества (прощайте, дикари и путешествия!) и уловить сущность того, чем этот род был и чем он ещё является, - в созерцании минерала, более прекрасного, чем все творения рук человеческих, в аромате лилии, более мудрой, чем все наши книги, или во взгляде, исполненном терпения, безмятежности и взаимного прощения, которым в минуты случайного взаимопонимания нам удается обменяться с кошкой.

Информация о произведении
Полное название: 
Посещение кьенга (окончание)
Дата создания: 
1955
История создания: 

Последняя глава "Печальных тропиков"

 

   


ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img514.imageshack.us/img514/4994/buddha.gif