Жизнь Эдгара По (продолжение)

 

В марте 1835 года Эдгар переживает невероятный творческий подъем, но в то же время у него нет приличного костюма, чтобы принять приглашение на обед. В чем он и вынужден был к стыду своему признаться в письме к некоему доброжелателю, решившему помочь ему осуществить литературные планы. Честное признание оказалось верным шагом. Джентльмен немедленно связал Эдгара с ричмондским журналом “Южный литературный вестник” (“Саутерн литерари мессенджер”). Там напечатали “Беренику”, а несколько месяцев спустя Эдгар в очередной раз вернулся в “свой” город — чтобы сделаться штатным сотрудником этого журнала, то есть впервые поступить на постоянную службу. Между тем у него стало явно ухудшаться здоровье. Есть свидетельства, что именно в балтиморский период Эдгар принимал опий (лауданиум — как Де Куинси и Колридж). Сердце давало сбои и нуждалось в стимуляторах — на помощь приходил опий. Опий же, видимо, надиктовал ему большую часть “Береники” и надиктует еще много других рассказов. Возвращение в Ричмонд означало мгновенное воскрешение, возможность печатать написанное и, разумеется, возможность зарабатывать хоть какие–нибудь деньги и посылать их Мадди и Сис, которые ждали его в Балтиморе. Многие обитатели Ричмонда помнили Эдгара ребенком, потом юношей со скандальной славой, теперь они увидели мужчину, выглядевшего гораздо старше своих двадцати шести лет. Но физическое возмужание очень шло Эдгару. Неизменный черный костюм, опрятный, хотя и слегка поношенный, придавал его облику нечто роковое — в байроновском духе, а стиль этот уже укоренился и здесь, нашел себе фанатичных последователей. Эдгар По был красив, неотразим, говорил блестяще, завораживал взглядом и писал странные стихи и рассказы, от которых по спине пробегал изумительный холодок, — чего и жаждали подписчики литературных журналов, идущих в ногу со временем. Плохо было то, что Эдгар зарабатывал в “Вестнике” всего десять долларов в неделю, что друзья юности всегда оказывались рядом и что в Виргинии крепко пьют. При этом ни Мадди, ни Вирджинии рядом не было. Что тоже сыграло свою роль. Эдгар выпивал первую рюмку — и дальше все шло по заведомо известному сценарию. Такое вот чередование срывов и долгих периодов воздержания будет теперь с удручающей монотонностью повторяться до самого конца его жизни. Наверное, можно отдать что угодно, лишь бы прекратилось колебание этого маятника, лишь бы избежать инфернального раздвоения и хождения по кругу, подобного хождению узника по тюремному двору. После одного из срывов Эдгар в отчаянии пишет другу, хотя, как часто случается, старается не называть вещи своими именами: “Я чувствую себя несчастным, не знаю почему... Утешьте меня... ведь вы можете это сделать. Только поскорее... или будет слишком поздно. Убедите меня, что жить стоит и дальше, что это необходимо...” Здесь уже звучит завуалированный намек на самоубийство, а через несколько лет По предпримет попытку покончить с собой.
Естественно, место в журнале он вскоре потерял, но директор “Вестника” ценил По и какое–то время спустя снова взял на работу, правда посоветовал перевезти в Ричмонд семью, а также держаться подальше от любой компании, где на стол ставилось вино. Эдгар совета послушался. Миссис Клемм и Вирджиния приехали к нему. Публикации на страницах журнала упрочили славу молодого писателя. Его критические заметки — едкие, язвительные, подчас несправедливые и субъективные, но всегда сверкающие талантом — пользовались большой популярностью. Более года Эдгар вел абсолютно трезвую жизнь. В “Вестнике” начала выходить в виде книжки с продолжениями повесть “История Артура Гордона Пима”. В мае 1836 года состоялось его второе — теперь уже открытое, в присутствии друзей — бракосочетание с Вирджинией, которая относилась к нему с прежним восторгом. Этот период — хотя уже случались срывы, к несчастью, все более частые — отмечен появлением невероятного количества его рецензий и эссе. Росла слава Эдгара По — критика, и в литературных кругах Севера, где с привычным пренебрежением относились к интеллектуальному уровню южан, многие были задеты и даже взбешены этим самым “мистером По”, который брал на себя смелость обличать их cliques, их кумиров, а что касалось скверных писателей и поэтов, то он буквально в порошок их стирал, нимало не заботясь о разгоравшемся скандале. А как бы они разъярились, если бы узнали, что Эдгар вынашивает планы покинуть уже ставшую ему тесной Виргинию и попытать счастья в Филадельфии или Нью–Йорке — двух центрах американской литературы. Окончательного разрыва с “Вестником” долго ждать не пришлось: дело ускорилось из–за долгов Эдгара, к тому же иссякло терпение директора — сотрудник слишком часто не являлся на работу, подолгу приходя в себя после очередных возлияний. И все же журнал не мог не сожалеть о потере такого автора, как По, ведь с его помощью тираж “Вестника” всего за несколько месяцев подскочил в восемь раз.
В Нью–Йорке Эдгар с семьей устроился с трудом, момент был весьма неблагоприятным: в годы правления Джексона страна переживала экономическую депрессию и почти невозможно было отыскать работу. Но вынужденная праздность как всегда оказалась для Эдгара благотворной в творческом аспекте. Он больше не тратил времени на рецензии и заметки и мог целиком посвятить себя сочинительству. Так появился новый цикл рассказов. К тому же удалось добиться, чтобы “История Артура Гордона Пима” была напечатана отдельной книгой, хотя продавалась она из рук вон плохо. Вскоре Эдгар убедился, что от Нью–Йорка ничего хорошего ждать не приходится и что лучше было бы попробовать силы в Филадельфии — литературной и издательской столице США той поры. И вот в середине 1838 года Эдгар По с семейством поселяется в бедном пансионе в Филадельфии. Красноречивым свидетельством того, в каком положении они пребывали, служит следующий факт: Эдгар ставит свое имя под книгой по конхиологии, которая представляла собой выполненную американским специалистом при участии По переделку известного английского исследования. Позднее книга принесла Эдгару массу неприятностей: его обвинили в плагиате; он же гневно возражал, что всякий современный текст пишется на основе других книг. Замечание справедливое — и для тех времен, и для нынешних, — только вот в устах такого неистового обличителя плагиата, каким слыл сам Эдгар По, оно выглядело слабым аргументом защиты.

Зрелость

В 1838 году По написал любимый свой рассказ — “Лигейя”. На следующий год появилось еще более неожиданное повествование — “Падение дома Ашеров”, пронизанное легко узнаваемыми автобиографическими деталями. Здесь уже в полную силу проявилось то, что было только обещано в “Беренике”, а потом мощно громыхнуло в “Лигейе”: странная тяга писателя к болезненно садическим и некрофильским сюжетам.
В этот период судьба, казалось, стала наконец улыбаться ему. Он был принят литературным консультантом в “Бертонс мэгэзин” и страстно мечтал открыть собственный журнал, где мог бы воплотить свои идеи как критик и сочинитель. Денег на такое издание, разумеется, не было (хотя мечта эта преследовала По до конца жизни), так что пока приходилось сотрудничать с “Бертонс мэгэзин”: там ему платили нищенское жалованье, зато позволяли высказываться вполне свободно. Журнал был невысокого полета, с приходом же Эдгара По быстро преобразился в один из самых оригинальных и смелых для своего времени.
Получив постоянную работу, Эдгар смог немного улучшить жизнь Вирджинии и Мадди. Наконец–то их маленькая семья поселилась в более или менее приличном жилище — впервые после Ричмонда. Дом их стоял почти что в сельской местности, и Эдгар каждый день проходил пешком несколько миль, чтобы добраться до центра города. А Вирджиния вела себя с прежней детской непосредственностью и по вечерам встречала мужа, держа в руках букет цветов. Сохранилось много свидетельств о том, с какой нежностью всегда относился Эдгар к своей жене–девочке, как внимателен и ласков он был с ней и с Мадди.
В декабре 1839 года вышла в свет его новая книга, в которую были собраны рассказы, по большей части ранее напечатанные в журналах. Книга называлась “Гротески и арабески”. Период был плодотворным, благополучным, и на той волне возникли многие замечательные рассказы и повести. Зато поэзия оказалась в небрежении. “Причины, не зависящие от моей воли, всегда мешали мне всерьез заниматься тем, что в более счастливых обстоятельствах сделалось бы для меня излюбленным полем деятельности”,— напишет он в эпоху “Ворона”. Рассказ мог родиться, когда он пробуждался после частых теперь “дневных кошмаров”. Стихотворение — в том смысле, в каком Эдгар По понимал и его природу, и сам процесс сочинения, — требовало внутреннего покоя, а его–то и не было. Исключительно в этом следует искать объяснение количественному перевесу в творчестве По прозы над поэзией.
В июне 1840 года Эдгар окончательно расстался с “Бартонс мэгэзин” — по причине весьма сложных разногласий. Приблизительно на это время приходится тяжелый и темный период его биографии (он серьезно болел, известно, что у него была нервная депрессия). Вскоре журнал слился с другим изданием и стал выходить под названием “Грэмс мэгэзин”. По возобновил сотрудничество и сделался редактором нового издания. У владельца журнала Грэма не было причин для жалоб. По сделал для “Грэмс мэгэзин” невероятное: тираж поднялся с пяти тысяч до сорока... И это всего за несколько месяцев — с февраля 1841 года по апрель следующего. Жалованье же Эдгар получал скромное, хотя в других отношениях Грэм вел себя благородно и искренне восхищался талантом По, его журналистским пером. Но для Эдгара, одержимого мечтой открыть наконец свой журнал (а он заранее разослал извещения об этом и приглашения к сотрудничеству), работа у Грэма превратилась в тяжкую повинность. Своему другу, который подыскивал ему в Вашингтоне место, позволившее бы свободно заниматься творчеством, он пишет: “Чеканить монеты собственным мозгом по велению хозяина — на свете для меня не может быть ничего постылее”.
Но приходилось заставлять себя трудиться даже ради сущих грошей. Между тем Эдгар переживал блистательную пору. Он начал работу над серией детективных (или “аналитических”) рассказов — словно отвечая критикам, которые обвиняли писателя в пристрастии исключительно к “ужасному”. Наверняка можно сказать одно: то была перемена не столько темы, сколько техники письма, что служит доказательством широты его возможностей, богатства таланта и остроты ума. Прекрасный пример тому — “Эврика”. А в “Убийстве на улице Морг” на сцену выходит chevalier Ш. О. Дюпен — alter ego автора, воплощение его с каждым днем растущего эгоцентризма, жажды непогрешимости и превосходства, которые принесли ему столько недругов среди людей, обделенных талантами. Следом появился рассказ “Тайна Мари Роже” — о хитроумном расследовании некоего убийства. Рассказ этот буквально пленил любителей детективного жанра, который стараниями Де Куинси всего за несколько лет до того был поднят до разряда художественных. Но у По детективные сюжеты всегда окрашивались в особо зловещие, болезненно мрачные тона. Он так никогда и не отказался от душераздирающих деталей, от той зловещей атмосферы, что властвовала в первых его рассказах.
Этот замечательный творческий период был трагически прерван. В конце января 1842 года семейство По вместе с друзьями сидело на террасе за чаем. Вирджиния, научившаяся играть на арфе, с детской прелестью пела песни, которые больше всего нравились “ее Эдди”. Внезапно, на высокой ноте, голос ее сорвался, губы окрасились кровью. Горловое кровотечение считалось верным признаком чахотки. Для Эдгара болезнь жены явилась величайшей трагедией. Он чувствовал, что она умирает, что она обречена, но и себя тоже чувствовал обреченным. С какими чудовищными демонами сражался он, оставаясь рядом с Вирджинией? Теперь отклонения от нормы в поведении По стали проявляться откровенно. Он пил — что влекло за собой уже известные нам последствия. Сердце его не выдерживало, алкоголь нужен был для поддержания сил. Потом начинались адские муки — на многие дни. Грэму пришлось подыскать еще одного сотрудника, чтобы тот занимался журналом в отсутствие По. Им стал некий Грисуолд, оставивший по себе двусмысленный след в биографии По.
Есть одно знаменитое письмо, в котором Эдгар утверждает, что с узды он сорвался из–за болезни Вирджинии. Он признает, что “сделался безумным” и пил в бессознательном состоянии. “Мои недруги объясняли безумие пьянством, вместо того чтобы объяснять пьянство безумием...” Для него начинается эпоха, когда он стремится убежать из дома, скрыться, довести себя до полного изнеможения. А Мадди тем временем делает отчаянные попытки скрыть от него очевидное, стирает запачканное кровью белье и готовит отвары из трав для несчастной больной, которая лежит в бреду и страдает жестокими галлюцинациями. Именно в те дни Эдгара стали преследовать строки из “Ворона”. Слово за словом рождалось стихотворение — еще смутное, бесформенное, ожидающее тысячи переделок.
Когда Эдгар чувствовал себя хорошо, он шел работать в “Грэмс мэгэзин” или нес туда свои заметки. Однажды, войдя в редакцию, он увидал, что в его кабинете расположился Грисуолд. Как известно, он в тот же миг развернулся и больше в журнале никогда не появлялся. Где–то в июле 1842 года, впав в полубезумное состояние, он совершил путешествие из Филадельфии в Нью–Йорк, куда его вдруг повлекли воспоминания о Мэри Деверо, о той самой девушке, дядю которой Эдгар когда–то отстегал хлыстом. Мэри была замужем, и Эдгаром овладело абсурдное желание дознаться, любит ли она своего мужа. Ему пришлось несколько раз туда–сюда переправиться через реку на пароме, спрашивая у всех встречных адрес Мэри. Но он все же добрался до ее дома и устроил там безобразную сцену. Потом остался пить чай (легко вообразить себе лица Мэри и ее сестры, которым против воли пришлось терпеть его, так как он проник в дом в их отсутствие). Наконец гость удалился, но прежде искрошил ножом несколько редисок и потребовал, чтобы Мэри спела его любимую песню. Только несколько дней спустя сбившейся с ног миссис Клемм удалось с помощью отзывчивых соседей отыскать Эдгара, который в полном помрачении рассудка бродил по окрестным лесам.

 

(продолжение здесь http://pergam-club.ru/book/4604 )