Профили освобожденных (продолжение)

 

Дневной Альтюссер думал над ночным Беньямином; он за ним не пошел. В предчувствии кризиса напечатал россыпь статей о французской компартии, написанных простым разоблачительным слогом, элементарность предмета делала неуместным язык нарциссизма, интерпретируемого то эдак, то так, словно плутовской оракул (в автобиографии Альтюссер признается, что его диалектика - ложь, тогда как доброхоты верещат об эксцентричной выходке в манере Эколь Нормаль). Если бы во французской компартии оставался хоть один честный человек, он наложил бы на себя руки. Честных людей в таких партиях нет, ФКП не понесла потерь. После чего, до первой смерти своей Луи Альтюссер жил в смирении, дни затмевались. Молчал кичливый Рим. Молчало Хайгетское кладбище. Студенты отказывались внимать рукописи, застрявшей на исковерканной странице. Голова соображала как-то косо, вбок. И настал день разрыва с собственным разумом, потому что Элен Ритман была уже не вторым, а первым его «я». Невзирая на доводы о перламутровой непорочности разлучаемых голубей.
Они вместе прожили долго, с годами зависимость его от этой женщины увеличивалась. Тоже не доверявшая пресловутой психической норме, она верховодила им, но без нее муж бы кончился раньше, и с облегчением человека, не разбирающегося в прозе будней и общественном их устройстве (на склоне лет Альтюссер, посвятивший себя теории познания пролетариата, удивился тому, что французские фабрики работают в режиме нескольких смен), он отдался на волю ее. Она была ему женой, матерью, опекуном, цензором, ни одна страница писаний не отправлялась в набор, минуя домашний рентген. Вносила в текст и поправки, подсказанные придирчивой совестью надзирателя, Альтюссер же клевету опровергал. Коммунистка литовско-еврейских корней, старая уже, седая. В супруге своем видела несостоявшегося вождя революций, от этой невоплощенности их союз был горше цикуты. Он любил ее, а убив, понял чувство в отрешенном бескорыстии. Ему нравился изобретательный, разнообразней «Улисса», стиль ее писем. Есть в тексте холодные строки о романах с другими женщинами, обладавшими по сравнению с Элен большим преимуществом - молодыми телами и незатейливым прошлым, но неизвестно, не вымысел ли его похождения. Все непросто, когда от простого отвыкнешь.
Почему он ее задушил (вопросительный знак просовывается в щель занавески).
Книга, открытая скандальной сценой, сценой, которую трудно читать, ибо это не только литературное умерщвление, объясняет убийство как неконтролируемое заполненье провала меж двумя черными ямами. Английский публикатор, Альтюссеров давний знакомец («я думал, что знаю его», осторожно он добавляет), говорит о клубке непредумышленных причинно-следственных связей, приведших к сомнамбулизму. Альтюссер был добрым и мягким, он, себя-самого-сознающий, не покусился бы и на муху, преступление произошло за границей сознания, мягкости, доброты. Мы полагаем: приникнув наконец к ночному Беньямину, он исполнил святотатственный обряд, антиномическое действие саббатианского мессии, а в том, что встретили его превратно, повинна десакрализованная эпоха. Слышен лишь тревожный хор поездов до Барселоны.
Сочинение Луи Альтюссера характеризуется тремя моментами.
Впервые человек его калибра и профессии выразил столь незаурядный личный опыт. Книгу ставили рядом с «Исповедью» Руссо, но Жан-Жак никого не убивал, он даже не душил своих детей в колыбели, а методично сплавлял их в воспитательный дом. Разве что подверженное перепадам соотношение «правды» и «вымысла» может напоминать о Руссо или еще об одном литераторе, который из любви к искренности нарочно писал о себе гадкие вещи, однако любой автор с минимальным навыком сочинительства знает, что правду, даже самую (а)морально выгодную, писать неприятно, литературная форма требует сцеплений, мотивировок, это область условного, фиктивного - стиля, не материала.
Жизнь Альтюссера, тот извод ее, что отложился в исповеди, во-вторых, представляет небывалый образчик синхронного порождения философии, т. е., если не ошибаюсь, сферы смысла, и безумия. Французские философы приложили немало стараний к тому, чтобы уравнять литературу с шизофренией, нареченной миром желания, а шизофреника, человека вытесненных обществом влечений, объявить протагонистом литературности -- Вседозволенного. Но философию даже французские философы не решились утопить в душевном недуге. К тому же судьбы различных мыслителей, страдавших болезнями психики, складывались так, что людям этим не удавалось совмещать работу с заболеванием: когда преобладало одно, не было другого, или - или. Альтюссер справлялся с этой непримиримой для философов и привычной для художников дихотомией. Звери лесные, птицы осенние монастырской сиенскою кровью помазаны, Екатерина.
Как относиться к его построениям после смерти жены? Типичный ответ: поступок и мысль между собою прямо не связаны. «Я поэт, этим и интересен». Произнося эти слова, поэт защищался от сплетен (покойный их очень не любил) и отстаивал имманентное понимание словесности, развивавшееся друзьями его, формалистами. Установка, плодотворно-односторонняя в ту пору, сейчас вдохновляет не очень. Для «Альтюссера» вольное или невольное преступление так же существенно, как самоубийство -- для тотального текста под названием «Маяковский». И если утром 16 ноября 1980 года, восклицали газеты, умер марксизм, то ведь и гибель Маяковского была смертью русской революции.
Киркегор спрашивал, верить ли философу, у которого болит голова. Желчный Василий Яновский негодующе в «Полях Елисейских»: Федор Степун не мог совладать с потребностью в курении и, выполняя предписания врачей, во время своей умственной работы курил по часам - захудалый мудрец из аграрной цивилизации легко порвал бы с вредной привычкой или уж дымил бы, не угрызаясь. По мнению Яновского, табачная слабохарактерность Степуна отличала его философию (допустив, что у Федора Августовича таковая была). Лосев опять же в «Диалектике мифа»: прогуливаясь по полю с дамой, он сложно упрощал специально для нее теорию и, оправдывая басенные наветы, не смотрел себе под ноги, спотыкался; даму это раздражало, мешая ей следить за развертыванием его суждений. Алексей Федорович насмешливо живописует ситуацию как типичный пример мифологического мышления, и напрасно - он в эти минуты являл собой спотыкающееся умозренье. Очень раздражает, конечно, и то, что мыслить философски можно только в успокоенном состоянии, и много других для раздражения есть причин, много. Те не оберегающие уже вертограды, оголенные ветви которых.
Воспрявшая литературная мысль Луи Альтюссера в замогильных записках ходит твердо, не опираясь на костыли. Эта книга от него и останется, в ней обрел он свободу от сил, что десятилетиями сдавливали его горло. Из всей французской философии, надеюсь, тоже уцелеет она. Памяти Элен Ритман, без которой не совершился бы финальный прорыв, посвящаются эти строки.

   

 

(окончание здесь http://pergam-club.ru/book/4819 )