Профили освобожденных (окончание)

 

* * *

P.S. Злостно промаялся, как во вступлении сказано, до рассвета, но избавлю от изложения, что уж, если, сверившись с перекидным июльским листком, уткнулся в землистую неслучайность: пять лет уходу Курехина. Колобродил юбилейный мертвец, жалил, жаловался, бузил, бесполезен в свежую насыпь осиновый кол, подарок любящих сердец, коих звал он к себе, шевеля холм завивающимися на червивых пальцах ногтями - какое страстное снедающее жжение, издалека режет лучом, разъедает волной.
Так оно было, наверное: центр конспираторов, порученцы в мышиных мундирах, какой-нибудь астральный ашрам, где, сбившись в кружок, лепечут махатмы, и решено уничтожить художника - в притче хасидской Зло отворачивает от постоялого двора захворавшего мальчика, чтобы умер в дороге и не стал бы мессией. Для чего им понадобился внезапный удар, замаскированный под опухоль сердца, в чем провинился баловень дарований, музыкант, председатель поп-механических оргий... А пусть бы лишнего не болтал, не выбалтывал лишнего.
Слышны отзвуки великой битвы Богов и Титанов, говорил он, проступит другая цивилизация, старые кумиры культуры падут, а идолов новых, вероятно, не будет, потому что и время изменится, потечет в ином ритме. В отличие от либералов, те немногие, к числу которых принадлежал Курехин, чувствуют переборы тьмы и движения воздуха, разгоняемого незримыми крыльями; пока что, он продолжал, в космосе рождается Существо, оно тоже явит свой лик и привычная констелляция ценностей рухнет пред ним, от него. Это, решил я, вагнеровская идея, обновленное человечество, раса артистов, сам Курехин - синтетический волх, мистагог, о котором пророчили в Байрейте, в Дорнахе, но потом обнаружил гностическую перспективу. Смена циклов, эонов, неизбежность того, чего словом не выразить. И открывается самый жгучий курехинский враг - материя. Художники различаются также и тем, за и против каких идеалов они выступают. Одни ищут общественной справедливости, им, к примеру, нужна не Европа банкиров, а Европа трудящихся, и чтобы мир белый расплатился с Африкой за столетия работорговли, такая им нужна справедливость. Другие стараются не допустить искривления рек, мечтают заштопать девственность Озера и Деревни, бредят природной и национальною чистотой, их враг -- загрязнение. Третьим мила дева Корректность, они защищают от белого большинства самостояние третьемирных, в Европе, меньшинств и ждут, когда те переполнят стогны прощального Рима. Четвертые думают о том, как сберечь творчество от моды, толпы и торгашества. Пятые провозгласили эпоху смесительного упрощения и отделяют межевыми столбами партер от галерки. Шестые, девятые, двадцать третьи. Но мало кто ополчается против материи как таковой, в чем была миссия Сергея Курехина.
Современное искусство, он утверждал, пребывает в маразме; сочетая невменяемость с корыстью, искусство (этим походит оно на политику, растратившую метафизическое измерение) отвергло одушевлявший его некогда пафос невозможного и определило гибель свою. Невозможное существует, потому что мы его ищем и ждем. Только с помощью невозможного претворяют тварность в свет, одолевают косное вещество, возносятся над гравитационной рептильностью - свершая чудо освобождения от материи, освобождения (от) искусства. Само по себе искусство не так уж значительно, оно будет смыслом и властью в том случае, если станет ветвью универсальной культуры. Парижская коммуна оказалась дерьмом, и Рембо правильно сделал, что ее поддержал, было недавно написано. Партия, которую поддержал Курехин, аналогичного качества, он тоже вступил в нее правильно; демократический принцип очень хорош, однако искусство с ним задыхается, будто куриная шейка под руками Луи Альтюссера.
Художники не сходствуют прежде всего в степени своей готовности принять невозможное, в своем отношении к падшей материи, ожидающей превращения в свет. Обычно это называют утопией, но чем утопичней мыслит художник, тем реальней его жизнь, смерть и работа, как же иначе, ей-богу.
Несколько строк еще по линеечке, всплыли призывы его, из последних, к двум безднам; чтоб получалось искусство (не нынешнее - идущих времен), буквального, без аллегорий, требовал взлета под купол, туда, где, окруженное звездами, в невыспавшейся ласке пробуждается Существо, и братания с мельчайшими организмами, кишащими в илистой тине. Человек к промыслу этому слабо пригоден, сменится тем, кто придет. Позорно затянувшаяся эволюционная неподвижность вытоптана будет набегами биологии, барочным производством дремучих гибридов, упоенных, застенчивых, мучительных, нежных, корявых, со степенью прозрачного блаженства на челе, с водяными знаками первородства, хрен редьки не слаще из глаза торчит, семипалая кисть роет в желудке, пенится телепатией мозг, по всей коже бежит наслаждение, эти сдюжат. Тема «Голубого сала» и «Элементарных частиц», предрекших завершение человека, возникновение биологически новой расы (Игорь Павлович Смирнов, я независимо додумался и сравнил, лишь оценку вашу оспорю, отчего-то не кажется мне, что «Сало» - на принципиально высшем, сопоставительно с «Частицами», уровне литературной изощренности: это, напротив, в реабилитации холодного нигилизма «Бувара и Пекюше» изобретательная имеется смелость, и ее нет в прослоенных китайщиной совокуплениях псевдосталина с псевдохрущевым). Человек исчезнет не фигурально, не из знаковой сферы только, не как лицо на песке, смытое океанской волной. Он отступит под натиском счастливых химер, се буде, буде, заклинал усохшее время отец Паисий, чувствуя надвижение ошеломляющих, зачеловечески необычных искусств.

 

                

 

P.P.S.  И вот вторая башня провалилась в глубину своего сознания, в развалинах Нью-Йорк, вношу коррективы. Стоит еще ветхое человечество, рано списывать со счетов. Живо искусство его. Художественное действие нездешней, неотмирной мощи пало на аккуратные головы, убаюканные идеей всеохватной негоции - деловых разговоров, консультативных переговоров, двояковыгодных договоров («диалог» - вот верховное божество их лицемерного, индексами и котировками объевшегося пантеона). Психический состав акции тот же, что у всякого большого творчества старой расы людской - одержимость, принесение жертвы, готовность все поставить на кон, всем и всеми до основания поступиться. Ослепленная, не видящая ничего иного душа возводила гигантские храмы, она и обрушила их; когда я затеваю здание, то прикидываю, красивые ли из него получатся руины, вещал архитектор. Неправильно упрекать в плагиате - мол, содрано с фильмов врага, приспособление стандартных киносхем апокалиптики: и образы картин, и настоящий, экраном миллионократно укрупненный взрыв, для экрана же и предназначавшийся, с грохотом вырвались из общего, единого для всех пространства сна, хрестоматийного сна, в котором совершаются безумные, кощунственные, бегущие тяготенья поступки, того самого сна, который парижский визионер, водя у собственного горла бритвой, ставил в пример измельчавшему творчеству и, разбирая который, венский философ задавался вопросом о моральной ответственности сновидца. Но фильмы, эти образы показывая, не верят в них, им кажется, что это не всерьез, так, фантазийное раскрепощение, невинный мазохизм: увидеть в красках гибель, чтобы слаще было возвратиться к жизни, ну и врачующая компенсация, от дурных желаний, любому свойственных, и массе в целом, их переброс в публичное зрение, где устраняется зло. Фильмам кажется - такого не бывает. Это безопасный, развлекательный сон, его специально демонстрируют, подчеркивая отделенность от яви.
Люди, обесчестившие Нью-Йорк, доверились реальности своих снов. Памяти о полетах, свободных от гравитации, о легкости паренья над крышами, о сбывшихся желаниях. Структура, слаженность, конспирация, далеко раскинутая сеть - не в этом ужас, вспышка, пепел. Главным было наитие, что сумасшедшее действие осуществимо и невозможное возможно, так проникается сверхчувственной реальностью своих абстракций математик, они плотней, весомее всего, из чего слеплена обыденность повседневья. Надежда на однополюсный мир бессмысленна потому, что полюсов два. На одном -- доказательность, порядок символических опосредствований, технологии, римское право, моральный закон, тщательно охраняемые музеи почивших в Бозе искусств и религий. На другом - искусство веры в невозможное. То есть вера как таковая. И как таковое искусство. Исход битвы не предрешен.
P.P.P.S. День спустя услышал Карлхайнца Штокхаузена, пугающая перекличка. Проклятье, строчки не написать, чтобы не аукнулось повтором. Поди докажи теперь, что не плагиатор, поверят уж точно не мне. Оба мы сукины дети, коллаборационисты красных словес, упадочные римляне, способные ради риторических нарядных каденций облить помоями самое дорогое, культуру нашу, во тьме погибающую, до чего, господи, жаль - о, небоскребные вертикали огней потребительских, банкнотное вежество галерей, текущих в распростертые эстакады и залы с голубой сединою мехов, изумрудными жемчугами, благовониями притираний, как мечтал погулять в кирпичных аллеях, среди квакерских елей, просквоженных голландскою влагой с Гудзона, зелень и ржавчина, дымный джаз, пел незабвенный рапсод, где еще приголубят, библиотечную выдадут формулярную книжицу, обмазанную кетчупом отбивную на салатном листе, где выкрикнешь в разрыв облаков: «Я видел лучшие умы моего поколения, убитые сумасшествием, голодные, в голой истерике», - отчего же я так? да что я, он отчего же, он, штейнерианскими сияющий очами музыкант, струнный квартет для четверни вертолетов? Истина дороже? Ха. Может быть.