Тема России в "Игроке" и "Подростке" Ф. М. Достоевского и в "Голосе из хора" А. Д. Синявского

Средняя оценка: 7 (1 vote)
Полное имя автора: 
Григорий Соломонович Померанц

 

Россия в философии истории Померанца.

                                * * *

Россия - страна, развивавшаяся на перекрёстке субглобальных цивилизаций и испытавшая глубокое влияние по крайней мере трёх и даже четырёх из пяти возможных. Помимо Византии, в её истории участвовали христианский Запад, мусульманский Ближний Восток, конфуцианско-буддийский мир Дальнего Востока. Границы этих миров, менявшиеся географически, оставались стабильными информационно: мир латиницы, арабской вязи, иероглифов…
Страны, развивавшиеся внутри культурного мира (внутри субглобальных цивилизаций), относительно устойчивы. Их кризисы были внутренними кризисами, они не вторгались извне. В России одно влияние ломало другие, но не могло совсем сломить его, и возник своего рода слоёный пирог из разных сортов теста. Что это дало психологии русского человека? Что это дало истории страны?
Я привожу три отрывка из сочинений писателей, обладавших исторической интуицией. Первые два отрывка - из "Игрока" и "Подростка" Достоевского, третий - цитата из размышлений Синявского в лагере, собранных в "Голосе из хора".
"Я, пожалуй, и достойный человек, - говорит Алексей Иванович (гл. V. "Игрока"), - а поставить себя с достоинством не умею. Вы понимаете, что так может быть? Да все русские таковы, а знаете почему: потому что русские слишком богато и многосторонне одарены, чтобы скоро приискать себе приличную форму. Тут дело в форме. Большею частью мы, русские, так богато одарены, что для приличной формы нам нужна гениальность. Ну, а гениальности всего чаще не бывает, потому что она и вообще редко бывает. Это только у французов и, пожалуй, у некоторых других европейцев так хорошо определилась форма, что можно глядеть с чрезвычайным достоинством и быть самым недостойным человеком. Оттого так много форма у них и значит". И далее: "Оттого-то так и падки наши барышни до французов, что форма у них хороша". Слово "форма" повторяется здесь шесть раз.
Одна из причин несобранности русского ума - сплетение нескольких культур, участвующих в формировании России. Это противоречивое богатство трудно уложить в прочно сбитую форму.
В Европе или в офранцуженном высшем свете герой Достоевского чувствует себя "не таким, как надо" не только как разночинец, но и как человеческий тип, слишком много в себя впустивший, слишком открытый Другому. Граф Толстой тоже чувствовал себя comme il ne faut pas. Я это уловил ещё студентом, потому что сам был близок к переживанию comme il ne faut pas в советском обществе, и первым человеком comme il ne faut pas признал Гамлета. В переломные эпохи "не такие, как надо" становятся расхожим типом. Но наиболее одарённые из них действительно несут с себе какую-то незрелую, ломкую, но подлинную широту, превосходящую штатных фортинбрасов. И Версилов, попав в Европу, чувствует себя единственным общеевропейцем, подлинным европейцем, превосходящим французов, немцев и других носителей частностей Европы, осколков Европы, которую он воспринимает как единую империю духа.
Я цитирую отрывки, разбросанные по трём страницам: "У нас создался веками какой-то ещё нигде не виданный высший культурный тип, которого нет в целом мире… Нас, может быть, всего тысяча человек - может, более, может, менее, - но вся Россия жила лишь пока для того, чтобы произвести эту тысячу. Скажут - мало, вознегодуют, что на тысячу человек истрачено столько веков и столько миллионов народу. По-моему, не мало… Один лишь русский, даже в наше время, то есть гораздо ещё раньше, чем будет подведён всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец. Это и есть самое существенное национальное различие наше от всех, и у нас на этот счёт - как нигде. Я во Франции - француз, с немцем - немец, с древним греком - грек и тем самым наиболее русский". Об этой одинокой русскости Достоевский писал, вернее говорил, в своей Пушкинской речи.
Синявский подхватывает и сплетает оба мотива: чувство неловкости среднего человека, не такого, как надо, и чувство гения, взлетающего над ограниченностью штатного европейца, француза, немца, англичанина. Русскую широту Синявский выводит из Святого Духа, который веет, где хочет, но особенно свободно - в России, именно потому, что она так и не сложилась в устойчивую, замкнутую форму, потому что в ней полно метафизических щелей. Картина, которую он рисует, выводит нас из области индивидуальной психологии и даёт целостный образ народа, создаёт нечто вроде "идеального типа" русской истории, как сказал бы Макс Вебер, образ русского клубка противоречий - и делает это легко, играя, наслаждаясь радостью игры в духе постмодерна, не поколебленного и за колючей проволокою: "Религия Св. Духа как-то отвечает нашим национальным физиономическим чертам - природной бесформенности (которую со стороны ошибочно принимают за дикость или за молодость нации), текучести, аморфности, готовности войти в любую форму (придите и володейте нами), нашим порокам или талантам мыслить и жить артистически при неумении налаживать повседневную жизнь как что-то вполне серьёзное… В этом смысле Россия - самая благоприятная почва для опыта и фантазии художника, хотя его жизненная судьба бывает подчас ужасна.
От духа - мы чутки ко всяким идейным веяниям, настолько, что в какой-то момент теряем язык и лицо и становимся немцами, французами, евреями, и, опомнившись, из духовного плена бросаемся в противоположную крайность, закостеневаем в подозрительности и низколобой вражде ко всему иноземному. Слово - не воробей, вылетит - не поймаешь. Слово для нас настолько весомо (духовно), что заключает материальную силу, требуя охраны, цензуры. Мы - консерваторы, оттого что мы - нигилисты, и одно оборачивается другим и замещает другое в истории. Но всё это оттого, что дух веет, где хощет, и, чтобы нас не сдуло, мы, едва отлетит он, застываем коростой обряда, льдом формализма, буквой указа, стандарта. Мы держимся за форму, потому что нам не хватает формы, пожалуй, это единственное, чего нам не хватает: у нас не было и не может быть иерархии или структуры (для этого мы слишком духовны), мы свободно циркулируем из нигилизма в консерватизм и обратно". Я думаю, что Синявский имел в виду недостаток внутренней, духовной структуры, формы. Именно от этого он выводит избыток внешней, бюрократической регламентации.
Эта блестящая характеристика может быть обоснована и позитивно. Восточнославянские племена обладали повышенной гибкостью и восприимчивостью. Я обязан Д. А. Мачинскому замечанием, что финны жили в лесах, скифы - в степи и только восточные славяне освоили территорию от Белого до Чёрного моря. Но подобные достоинства можно признать и у племён банту. Подгоняемые высыханием Сахары, они прошли сквозь влажные леса до степей Южной Африки. Великую культуру банту при этом не создали, и не создали бы её древляне и вятичи, если бы к славянскому дичку не были бы привиты чужие ветви. Византийская ветвь дала Андрея Рублёва. Западная ветвь дала Достоевского и Толстого; форма романа, которую они развили и использовали для полемики с Западом, сложилась под пером Сервантеса и укоренилась во Франции и Англии, прежде чем попала в Россию. Так же как образ Троицы, усовершенствованный Рублёвым, имеет долгую историю до возникновения России. Синявский прав: русский гений способен влиться в любую форму (и усовершенствовать её - добавлю от себя), но теряет силу, когда нужно создание форм.
Культура, развивающаяся на перекрёстке мощных духовных влияний, в некоторых случаях способна к созданию новой самостоятельной цивилизации. Такова культура Тибета. Но Россия не была огорожена горами. Творчеству культуры мешали периодические ломки, не дававшие устояться в тишине, как устоялся Тибет. Русские показали себя учениками, способными превзойти своих учителей, но в формах, созданных учителями. Это и сегодня хочется напомнить, в связи с попытками воскресить мертворожденную Евразию. Русскую национальную культуру плодотворнее всего продолжать с того места, на котором её рост оборвали большевики, не пытаясь упразднить многослойность России, но только превратив глухую вражду принципов в цивилизованный диалог.
Россия восприняла открытость Богу от византийской иконы, доходившей до сердца и без знания греческого языка; и восприняла западную - с эпохи Ренессанса - открытость миру и человеку, ставшую родной для русского интеллигента. Но ещё до этого Россия восприняла из Китая, - через монгольское посредство, - систему подушной подати и круговой поруки, созданную самой антикультурной из китайских династий, сжигавшей книги и топившей в нужниках конфуцианских учёных. Это наследие Цинь Шигуанди и его вельможи Шан Яна стало мощным рычагом в руках князей Москвы - "самого отатаренного из русских княжеств", по характеристике Г. П. Федотова. Фискальная система, по которой община платила подать и за тех, кто бежал от фиска, заставляла посадских людей самих просить о запрете им менять место жительства. В том же направлении менялось положение крестьянства. Мощь Московии, а потом империи Российской, росла одновременно в ростом и ужесточением рабства. Эту характеристику Федотова впоследствии повторил, в повести "Всё течёт", В. С. Гроссман, не зная Федотова, не имея возможности сослаться на него, и был обвинён в русофобии. Однако удальцы, не мирившиеся с рабством, уходили через открытые границы на юг до Терека и на Восток до Чукотки, до Аляски и даже до Сан-Франциско. Или восставали, не умея создать новой власти, и возвращались под ярмо, продолжая свой бунт в форме кражи, если барское добро плохо лежит. Бунт и сегодня длится в форме воровства.

 

   (окончание здесь http://pergam-club.ru/book/4829 )

 

                           

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img24.imageshack.us/img24/6889/map3sm.jpg
http://img24.imageshack.us/img24/3084/piter016.jpg
 http://img24.imageshack.us/img24/201/21857.jpg

Информация о произведении
Полное название: 
Тема России в "Игроке" и "Подростке" Ф. М. Достоевского и в "Голосе из хора" А. Д. Синявского
Дата создания: 
2006