Скорбные элегии

Средняя оценка: 10 (1 vote)
Полное имя автора: 
Публий Овидий Назон, Publius Ovidius Naso

Десять раз уж с тех пор, как я родился, оливой
Всадник Писейский свой лоб на состязанье венчал.
В это-то время меня на левый берег Евксина,
В Томи Цезарь сослал, тяжко обиженный мной.
Всем была хорошо известна причина изгнанья,
И не должен я сам здесь показанья давать.
Что мне сказать об измене друзей, о слугах неверных,
Многое я перенес горше, чем ссылка сама.
Дух мой все ж поборол несчастья, себя показал я
Непобедимым, нашел силы в душе я своей...
/Овидий/

Последние годы поэта, зафиксированные в зрелых и горьких стихах. Сюжет, воспринятый Пушкиным и Мандельштамом как проообраз их собственной жизни, судьбы, поэзии.

***

Причины изгнания [Овидия] остаются загадкой по сей день. Сам поэт в "понтийских" элегиях постоянно указывает на  две:  стихи  (явно  разумея  "развращающую" "Науку  любви")  и  "error"  -  "оплошность,  опрометчивый  шаг".  Стихи  он отваживается защищать - в "оплошности" признается  полностью,  но  нигде  не говорит, в чем она  состояла.  Современники,  а  вслед  за  ними  и  потомки связывали ссылку  Овидия  с  одновременным  изгнанием  внучки  Августа  Юлии Младшей, осужденной дедом за разврат. Два приговора придавали династическому акту,   за   которым   стояла   борьба   за   престолонаследие,    видимость высоконравственного преследования губящего общество распутства и  наставника в нем. Август не придавал значения тому, что "Наука любви" вышла уже  десять лет назад, но не хотел создавать прецедент осуждения писателя за  творчество {Первым прецедентом этого  рода  Тацит  назвал  приговор  историку  Кремуцию Корду, вынесенный уже Тиберием ("Анналы", IV, 34).}.
Двойное обвинение  было необходимо, независимо от того, в чем состояла  оплошность  и  была  ли  она вообще. Овидий же принял одну тактику защиты: полное признание  и  мольбы  о пощаде.
Защита оказалась тщетной, почти десять лет провел поэт в Томах и там же умер в 17 г., не возвращенный в
Рим даже  преемником  Августа  Тиберием.  Но перелом в жизни Овидия оказался не концом его творчества, а  началом  нового этапа, причем началом неожиданным.
Поэт покидал Рим в отчаянье: многие друзья отвернулись, рабы  обманули, жена по обоюдному согласию
оставалась в столице  для  хлопот...  Овидий,  по собственным  словам,   возненавидел   собственное  
творчество,   сжег   все написанное, так что "Метаморфозы" были восстановлены лишь позже, но ходившим
среди друзей спискам. Отъезд пришелся на декабрь 8 г. - зиму, когда плавание было особенно опасно. Буря чуть не потопила корабль между Италией и Грецией, но именно во  время  бури  Овидий  почувствовал,  как  в  голове его  вновь складываются стихотворные строки... С тех  пор  творчество  стало  стержнем,поддерживавшим жизнь, казалось бы, разбитую.
При первом чтении "Скорбных элегий" кажется, что поэт вернулся к ранней манере письма: снова нанизываются деталь за деталью - чем больше, тем лучше,- среди них то и дело мелькают обязательные мифологические параллели,  но  - чего почти не было прежде -  не  только  они  кочуют  из  элегии  в  элегию.
Повторяется и самое конкретное. Сколько раз упоминаются, например, замерзшие реки и море! Утрачивается и концентрация поэтических средств, а  из  приемов организации материала  почти  исключительное  положение  занимает  антитеза, контраст.
Но контраст перестает быть только приемом.  Он  -  наиболее  адекватное выражение внутренней сущности
последних элегий. Ведь вся жизнь Овидия теперь - контраст его прежней жизни. То, что было естественной средой, было  бытом: Рим с его  отданным  стихотворству  и  дружескому  общению  досугом,  семья, безмятежность  -  стало  далеким  воспоминанием.   А   мир,   казавшийся   в "Метаморфозах"  небольшим  и  обжитым,  оказался  огромным   и   чуждым.   В "Метаморфозах" Персей или Дедал пролетали за  короткие  часы  огромные  пути (географически точно размеченные); в "Скорбных элегиях", прощаясь с кораблем (I, 10), Овидий столь ж" точно размечает  свой  собственный  маршрут  -  но акцент ставится противоположный: путь долог и  труден,  каждый  его  этап  - преодоление. Буря на море стала непременным  сюжетом  поэтического  описания еще у первых латинских трагиков, Вергилий придал ему в "Энеиде" классическую форму.  Изображая  бурю   (I,   2),   Овидий не   забывает,   по   примеру предшественников, назвать мифологические имена  ветров,  напавших  на  море, вслед за Энеем восклицает, что лучше было  бы  умереть  на  суше,  с  самого начала перечисляет богов, насылавших бури на героев, и богов, охранявших их. И вместе с  тем  буря  -  реальная  жизненная  ситуация самого  поэта;  она контрастирует с его прежней жизнью п служит преддверием новой,  быть  может, еще более страшной. В конце стихов антитеза  разрешается,  но  это  дань  не поэтической, а  прагматической необходимости:  бог  Август  может  смягчить участь Овидия, как бог - скорее всего, тот лее Август -  укротил бурю.  Для этого разрешения и нужны были  боги  гневные  и  боги-заступники  в  начале. Жизненное переживание, практическая  цель  послания,  с  одной  стороны,  и традиционность  изложения,  применение  привычного арсенала  мифологических параллелей и поэтических реминисценций составляют в  "Скорбных  элегиях"  те
полюса, между которыми пролегает поле поэтического напряжения.
Соотношение этих полюсов меняется.  В  более  ранних  элегиях  жизненно конкретное занимает больше места - настолько, что в  знаменитом  изображении последней ночи в Риме (I,  3)  даже  два  мифологических сравнения  кажутся чужеродными: биографичность элегии настраивает нас на современное  понимание лирики. Позже как жизненная реальность входят  в  элегии  окружающая  Овидия природа и люди, ландшафт, ничего общего не имеющий  с  условными  пейзажами "Метаморфоз". Но при изображении страны изгнании поэт все время имеет в виду оставленный Рим - и из целостной  картины  отбирает  то,  что  больше  всего контрастирует  с  привычной  для  римлянина  природой  и  бытом:   земля   - неплодоносна, зимой  -  нетающий  снег  и  замерзшие  воды  в  реках,  море,источниках; люди-косматы,  одеты  в  меха  и  штаны  (отличительный  признак варвара), не знают законов и живут войной... Так создается единая и вместе с тем стилизованная картина {Стилизованная даже по сравнению с более  близкими к действительности описаниями из "Писем  с  Понта".}  страны  изгнания,  где чужаку-поэту остаются только болезни, одиночество, тоска.
Вокруг этого стержня (чужбина  и  участь  ссыльного)  строится  система контрастных ему тем. Первая

противопоставляемая группа связана с Римом:  Рим - это и воспоминания о прежней жизни, и друзья, заодно с женой хлопочущие  о поэте в надежде смягчить  его  судьбу,  и  Август,  на  чье  милосердие  вся надежда. К ним  пишутся  послания-суазории,  убеждающие  речи  в  стихах,  с необходимым набором риторических фигур и "общих  мест".  Вторая  антитеза  - поэзия: Муза не покидает поэта в ссылке, утешает его и ободряет, доставляет смысл жизни; если не поэту,  то  стихам  можно  вернуться  в  Рим;  наконец,благодаря  творчеству поэт  находит  в  себе  первые   признаки   душевного укрепления.  В этом последнем была глубокая внутренняя правда. Овидий, художник, для которого искусство было синонимом порядка,  строит  и  из  материала  новой действительности упорядоченную картину. Пусть  ради  этого  он вычленил  из окружающего и выделил  в  споем  душенном  состоянии  сравнительно  немногие детали, - сама внутренняя возможность построения этой картины  означала  для него победу над враждебными обстоятельствами и чуждыми  впечатлениями.  Если читатель нового времени, понимая, насколько полнее в последние стихи  Овидия вошла  биографическая  реальность,  ждет  от   "Скорбных   элегий"   большей "непосредственности  чувства",  дли  Овидия  именно  эта  непосредственность означала  бы  капитуляцию  перед  обстоятельствами.  Поэтическое  совпало  с нравственным. Не вопль, а стройная жалоба, не конвульсивный  крик  о  пощаде или  помощи,  а  аргументированная  защитительная  или  убеждающая  речь  со ссылками на мифологические и исторические прецеденты - в этом была не только литературная, но  и  нравственная  позиция.  Овидий  горестно  столкнулся  с могуществом правящего миром бога, как столкнулись Фаэтон и Арахна, Анориды и Миниады, - но метаморфоза не состоялась. Ссыльный, умоляющим, плачущий, поэт остался поэтом. В последний  раз  в  римской  поэзии  было  обретено  высшее равновесие  между  переживанием  поэта  и  поэтическим  порядком,  указанным традицией. Исключительные  жизненные  обстоятельства  привели  к  тому,  что художественная удача стала моральном победой.  Это  равновесие  ясно  ощутил другой, вечно искавший его же поэт,  волей  обстоятельств  получивший  право сравнить свою судьбу с  Овидиевой.  В  ту  эпоху,  когда  Овидия  "Скорбных элегий" особенно охотно упрекали и в оскудении  таланта,  и  в  человеческом малодушии, ссыльный Пушкин, хотя и находя в себе больше  твердости,  все  же брал древнего певца под защиту:
                 Кто в грубой гордости прочтет без умиленья
                    Сии элегии, последние творенья?

                                                   ("К Овидию")
 
     - этот приговор - самый справедливый.

/С. Ошеров/

 

 
Информация о произведении
Полное название: 
Скорбные элегии, Tristia
Дата создания: 
8 - 12 гг. н. э.
История создания: 

Первая книга в составе 12 элегий закончена к весне 9 г. (Греция - Томы).
9 г. - послание Августу (книга II). Затем ежегодно, вплоть до 12 г. - по одной элегии (книга III)
Все элегии написаны как послания, но без имени адресата; имя  указывалось  в других посланиях, не  предназначавшихся  для  публикации  и  лишь  в  13  г. собранных в три книги "Писем с Понта" (дополнены посмертно). Кроме названных произведений, Овидий писал в ссылке  небольшие  поэмы  и  доработал  готовую часть "Фастов".