Равенна, Оскар Уайльд

Средняя оценка: 9 (1 vote)

 Ravenna [More Titles by Wilde] 
                                  Перевод Андрея Фролова

(Newdigate prize poem recited in 
the Sheldonian Theatre Oxford June 26th, 1878.

To my friend George Fleming author of 'The Nile Novel' and 'Mirage'
A year ago I breathed the Italian air,--
And yet, methinks this northern Spring is fair,-
These fields made golden with the flower of March,
The throstle singing on the feathered larch,
The cawing rooks, the wood-doves fluttering by,
The little clouds that race across the sky;
And fair the violet's gentle drooping head,
The primrose, pale for love uncomforted,
The rose that burgeons on the climbing briar,
The crocus-bed, (that seems a moon of fire  
Round-girdled with a purple marriage-ring);
And all the flowers of our English Spring,
Fond snowdrops, and the bright-starred daffodil.
Up starts the lark beside the murmuring mill,
And breaks the gossamer-threads of early dew;
And down the river, like a flame of blue,
Keen as an arrow flies the water-king,
While the brown linnets in the greenwood sing.
A year ago!--it seems a little time
Since last I saw that lordly southern clime,  
Where flower and fruit to purple radiance blow,
And like bright lamps the fabled apples glow.
Full Spring it was--and by rich flowering vines,
Dark olive-groves and noble forest-pines,
I rode at will; the moist glad air was sweet,
The white road rang beneath my horse's feet,
And musing on Ravenna's ancient name,
I watched the day till, marked with wounds of flame,
The turquoise sky to burnished gold was turned.

O how my heart with boyish passion burned,  
When far away across the sedge and mere
I saw that Holy City rising clear,
Crowned with her crown of towers!--On and on
I galloped, racing with the setting sun,
And ere the crimson after-glow was passed,
I stood within Ravenna's walls at last!
How strangely still! no sound of life or joy
Startles the air; no laughing shepherd-boy
Pipes on his reed, nor ever through the day
Comes the glad sound of children at their play:  
O sad, and sweet, and silent! surely here
A man might dwell apart from troublous fear,
Watching the tide of seasons as they flow
From amorous Spring to Winter's rain and snow,
And have no thought of sorrow;--here, indeed,
Are Lethe's waters, and that fatal weed
Which makes a man forget his fatherland.

Ay! amid lotus-meadows dost thou stand,
Like Proserpine, with poppy-laden head,
Guarding the holy ashes of the dead.
For though thy brood of warrior sons hath ceased,
Thy noble dead are with thee!--they at least
Are faithful to thine honour:- guard them well,
O childless city! for a mighty spell,
To wake men's hearts to dreams of things sublime,
Are the lone tombs where rest the Great of Time.
Yon lonely pillar, rising on the plain,
Marks where the bravest knight of France was slain,--
The Prince of chivalry, the Lord of war,
Gaston de Foix: for some untimely star
Led him against thy city, and he fell,
As falls some forest-lion fighting well.
Taken from life while life and love were new,
He lies beneath God's seamless veil of blue;
Tall lance-like reeds wave sadly o'er his head,
And oleanders bloom to deeper red,
Where his bright youth flowed crimson on the ground.

Look farther north unto that broken mound,--
There, prisoned now within a lordly tomb
Raised by a daughter's hand, in lonely gloom,
Huge-limbed Theodoric, the Gothic king,
Sleeps after all his weary conquering.
Time hath not spared his ruin,--wind and rain
Have broken down his stronghold; and again
We see that Death is mighty lord of all,
And king and clown to ashen dust must fall

Mighty indeed THEIR glory! yet to me
Barbaric king, or knight of chivalry,
Or the great queen herself, were poor and vain,
Beside the grave where Dante rests from pain.
His gilded shrine lies open to the air;
And cunning sculptor's hands have carven there
The calm white brow, as calm as earliest morn,
The eyes that flashed with passionate love and scorn,
The lips that sang of Heaven and of Hell,
The almond-face which Giotto drew so well,
The weary face of Dante;--to this day,
Here in his place of resting, far away
From Arno's yellow waters, rushing down
Through the wide bridges of that fairy town,
Where the tall tower of Giotto seems to rise
A marble lily under sapphire skies!

Alas! my Dante! thou hast known the pain
Of meaner lives,--the exile's galling chain,
How steep the stairs within kings' houses are,
And all the petty miseries which mar
Man's nobler nature with the sense of wrong.
Yet this dull world is grateful for thy song;
Our nations do thee homage,--even she,
That cruel queen of vine-clad Tuscany,
Who bound with crown of thorns thy living brow,
Hath decked thine empty tomb with laurels now,
And begs in vain the ashes of her son.

O mightiest exile! all thy grief is done:
Thy soul walks now beside thy Beatrice;
Ravenna guards thine ashes: sleep in peace.
How lone this palace is; how grey the walls!
No minstrel now wakes echoes in these halls.
The broken chain lies rusting on the door,
And noisome weeds have split the marble floor:
Here lurks the snake, and here the lizards run
By the stone lions blinking in the sun.
Byron dwelt here in love and revelry
For two long years--a second Anthony,
Who of the world another Actium made!
Yet suffered not his royal soul to fade,
Or lyre to break, or lance to grow less keen,
'Neath any wiles of an Egyptian queen.
For from the East there came a mighty cry,
And Greece stood up to fight for Liberty,
And called him from Ravenna: never knight
Rode forth more nobly to wild scenes of fight!
None fell more bravely on ensanguined field,
Borne like a Spartan back upon his shield!
O Hellas! Hellas! in thine hour of pride,
Thy day of might, remember him who died
To wrest from off thy limbs the trammelling chain:
O Salamis! O lone Plataean plain!
O tossing waves of wild Euboean sea!
O wind-swept heights of lone Thermopylae!
He loved you well--ay, not alone in word,
Who freely gave to thee his lyre and sword,
Like AEschylos at well-fought Marathon:

And England, too, shall glory in her son,
Her warrior-poet, first in song and fight.
No longer now shall Slander's venomed spite
Crawl like a snake across his perfect name,
Or mar the lordly scutcheon of his fame.

For as the olive-garland of the race,
Which lights with joy each eager runner's face,
As the red cross which saveth men in war,
As a flame-bearded beacon seen from far
By mariners upon a storm-tossed sea,--
Such was his love for Greece and Liberty!

Byron, thy crowns are ever fresh and green:
Red leaves of rose from Sapphic Mitylene
Shall bind thy brows; the myrtle blooms for thee,
In hidden glades by lonely Castaly;
The laurels wait thy coming: all are thine,
And round thy head one perfect wreath will twine.
The pine-tops rocked before the evening breeze
With the hoarse murmur of the wintry seas,
And the tall stems were streaked with amber bright;--
I wandered through the wood in wild delight,
Some startled bird, with fluttering wings and fleet,
Made snow of all the blossoms; at my feet,
Like silver crowns, the pale narcissi lay,
And small birds sang on every twining spray.
O waving trees, O forest liberty!
Within your haunts at least a man is free,
And half forgets the weary world of strife:
The blood flows hotter, and a sense of life
Wakes i' the quickening veins, while once again
The woods are filled with gods we fancied slain.
Long time I watched, and surely hoped to see
Some goat-foot Pan make merry minstrelsy
Amid the reeds! some startled Dryad-maid
In girlish flight! or lurking in the glade,
The soft brown limbs, the wanton treacherous face
Of woodland god! Queen Dian in the chase,
White-limbed and terrible, with look of pride,
And leash of boar-hounds leaping at her side!
Or Hylas mirrored in the perfect stream.

O idle heart! O fond Hellenic dream!
Ere long, with melancholy rise and swell,
The evening chimes, the convent's vesper bell,
Struck on mine ears amid the amorous flowers.
Alas! alas! these sweet and honied hours
Had whelmed my heart like some encroaching sea,
And drowned all thoughts of black Gethsemane.
O lone Ravenna! many a tale is told
Of thy great glories in the days of old:
Two thousand years have passed since thou didst see
Caesar ride forth to royal victory.
Mighty thy name when Rome's lean eagles flew
From Britain's isles to far Euphrates blue;
And of the peoples thou wast noble queen,
Till in thy streets the Goth and Hun were seen.
Discrowned by man, deserted by the sea,
Thou sleepest, rocked in lonely misery!
No longer now upon thy swelling tide,
Pine-forest-like, thy myriad galleys ride!
For where the brass-beaked ships were wont to float,
The weary shepherd pipes his mournful note;
And the white sheep are free to come and go
Where Adria's purple waters used to flow.

O fair! O sad! O Queen uncomforted!
In ruined loveliness thou liest dead,
Alone of all thy sisters; for at last
Italia's royal warrior hath passed
Rome's lordliest entrance, and hath worn his crown
In the high temples of the Eternal Town!
The Palatine hath welcomed back her king,
And with his name the seven mountains ring!

And Naples hath outlived her dream of pain,
And mocks her tyrant! Venice lives again,
New risen from the waters! and the cry
Of Light and Truth, of Love and Liberty,
Is heard in lordly Genoa, and where
The marble spires of Milan wound the air,
Rings from the Alps to the Sicilian shore,
And Dante's dream is now a dream no more.

But thou, Ravenna, better loved than all,
Thy ruined palaces are but a pall
That hides thy fallen greatness! and thy name
Burns like a grey and flickering candle-flame
Beneath the noonday splendour of the sun
Of new Italia! for the night is done,
The night of dark oppression, and the day
Hath dawned in passionate splendour: far away
The Austrian hounds are hunted from the land,
Beyond those ice-crowned citadels which stand
Girdling the plain of royal Lombardy,
From the far West unto the Eastern sea.

I know, indeed, that sons of thine have died
In Lissa's waters, by the mountain-side
Of Aspromonte, on Novara's plain,--
Nor have thy children died for thee in vain:
And yet, methinks, thou hast not drunk this wine
From grapes new-crushed of Liberty divine,
Thou hast not followed that immortal Star
Which leads the people forth to deeds of war.
Weary of life, thou liest in silent sleep,
As one who marks the lengthening shadows creep,
Careless of all the hurrying hours that run,
Mourning some day of glory, for the sun
Of Freedom hath not shewn to thee his face,
And thou hast caught no flambeau in the race.

Yet wake not from thy slumbers,--rest thee well,
Amidst thy fields of amber asphodel,
Thy lily-sprinkled meadows,--rest thee there,
To mock all human greatness: who would dare
To vent the paltry sorrows of his life
Before thy ruins, or to praise the strife
Of kings' ambition, and the barren pride
Of warring nations! wert not thou the Bride
Of the wild Lord of Adria's stormy sea!
The Queen of double Empires! and to thee
Were not the nations given as thy prey!
And now--thy gates lie open night and day,
The grass grows green on every tower and hall,
The ghastly fig hath cleft thy bastioned wall;
And where thy mailed warriors stood at rest
The midnight owl hath made her secret nest.
O fallen! fallen! from thy high estate,
O city trammelled in the toils of Fate,
Doth nought remain of all thy glorious days,
But a dull shield, a crown of withered bays!

Yet who beneath this night of wars and fears,
From tranquil tower can watch the coming years;
Who can foretell what joys the day shall bring,
Or why before the dawn the linnets sing?
Thou, even thou, mayst wake, as wakes the rose
To crimson splendour from its grave of snows;
As the rich corn-fields rise to red and gold
From these brown lands, now stiff with Winter's cold;  
As from the storm-rack comes a perfect star!

O much-loved city! I have wandered far
From the wave-circled islands of my home;
Have seen the gloomy mystery of the Dome
Rise slowly from the drear Campagna's way,
Clothed in the royal purple of the day:
I from the city of the violet crown
Have watched the sun by Corinth's hill go down,
And marked the 'myriad laughter' of the sea
From starlit hills of flower-starred Arcady;
Yet back to thee returns my perfect love,
As to its forest-nest the evening dove.

O poet's city! one who scarce has seen
Some twenty summers cast their doublets green
For Autumn's livery, would seek in vain
To wake his lyre to sing a louder strain,
Or tell thy days of glory;--poor indeed
Is the low murmur of the shepherd's reed,
Where the loud clarion's blast should shake the sky,
And flame across the heavens! and to try
Such lofty themes were folly: yet I know
That never felt my heart a nobler glow
Than when I woke the silence of thy street
With clamorous trampling of my horse's feet,
And saw the city which now I try to sing,
After long days of weary travelling.
Adieu, Ravenna! but a year ago,
I stood and watched the crimson sunset glow
From the lone chapel on thy marshy plain:
The sky was as a shield that caught the stain
Of blood and battle from the dying sun,
And in the west the circling clouds had spun
A royal robe, which some great God might wear,
While into ocean-seas of purple air
Sank the gold galley of the Lord of Light.

Yet here the gentle stillness of the night
Brings back the swelling tide of memory,
And wakes again my passionate love for thee:
Now is the Spring of Love, yet soon will come
On meadow and tree the Summer's lordly bloom;
And soon the grass with brighter flowers will blow,
And send up lilies for some boy to mow.
Then before long the Summer's conqueror,
Rich Autumn-time, the season's usurer,
Will lend his hoarded gold to all the trees,
And see it scattered by the spendthrift breeze;
And after that the Winter cold and drear.
So runs the perfect cycle of the year.
And so from youth to manhood do we go,
And fall to weary days and locks of snow.
Love only knows no winter; never dies:
Nor cares for frowning storms or leaden skies
And mine for thee shall never pass away,
Though my weak lips may falter in my lay.

Adieu! Adieu! yon silent evening star,
The night's ambassador, doth gleam afar,
And bid the shepherd bring his flocks to fold.
Perchance before our inland seas of gold
Are garnered by the reapers into sheaves,
Perchance before I see the Autumn leaves,
I may behold thy city; and lay down
Low at thy feet the poet's laurel crown.

Adieu! Adieu! yon silver lamp, the moon,
Which turns our midnight into perfect noon,
Doth surely light thy towers, guarding well
Where Dante sleeps, where Byron loved to dwell.

Поэма Оскара Уайльда,
Впервые рассказанная в Оксфордском театре
 «Шелдониан» 26-ого июня 1878 года
И удостоенная Ньюдигейтской премии.

Моему другу, Джорджу Флемингу, 
автору 'Нильского Романа' и 'Миража') 
Вдыхал я воздух италийский,
Но, кажется, весной английской 
Раскрасил март свои поля.
Дрозд, ветку туи шевеля,
Поёт, а голуби лесные,
Взмывают в облака льняные;
Фиалок светятся цветы,
И примул нежатся листы,
Шиповник весь в бутонах днём,
И лунным кажется огнём
Шафран, пробивший панцирь снежный –  
Весною первоцвет безбрежный
От звёзд подснежников, нарциссов.
Пыл жаворонковых капризов
У мельничного колеса,
Где паутинки рвёт роса.
А над рекой, как пламя синей,
Стрекозы, и на фоне пиний,
Выводит трели реполов,
Как в прошлый год… И я готов
Разбередить воспоминанья.
Сады в цветенье и сиянье –
Богата южная страна
И яблок солнечных полна.
Цветут лозою винной вёсны.
Оливковые рощи, сосны
Мелькают. Воздух свеж и сладок,
Дорога чередой загадок
Под древним именем Равенна.
Над нею небо откровенно
На бирюзовом злато рдело.

А сердце юное горело,
Когда далёко, сквозь осоку,
Священный Град узрело око,
Был коронован башен свод.
Конь нёс меня вперёд, вперёд,
Светило солнце еле-еле,
Равенны стены тяжелели.
Как странно всё! Как всё в округе глухо –
Рожок пастуший не коснётся слуха.
Там, где обычно детвора играет,
Лишь тишина по дворикам ступает.
О, грусть и сладость! Тишина, как плаха!
Здесь можно жить по совести, без страха,
И наблюдать за переменой лет,
Весной искать Любовь, Зимой - примет,
Не беспокоясь о нужде и горе.
Сорняк подмоет Лета и изгоя
Заставит свою родину забыть.

Среди долины лотосовой плыть,
Как Прозерпина, в маковой истоме,
И мёртвых охранять с мечтой о доме.
Когда исчезнут воины в роду,
Как важно с благородством быть в ладу,
Не уронив достоинства и чести!
Бездетный город! Мощь твоя на месте!
В мужских сердцах набата слышен звон
И на могилах время ждёт Времён.
Столб одинокий поднят над равниной
Над воином, поверженном чужбиной, -
Гастон де Фуа упокоен здесь,
Французский принц и рыцарь и, Бог весть, 
Ему Равенна костью в горле встала -
Звезда его до времени упала.
Сражён был лев, от жизни взявший мало:
Любовь внове, а смерти покрывало
Уже укрыло Божьей синевой.
И копья тростников над головой,
И олеандр цветёт пурпуром властным,
А молодость уходит в землю красным…  

Чуть севернее насыпного вала
Амаласунта в камене создавала
Отцу огромный склеп своей рукой 
И в нём Теодорих обрёл покой.
Спит вечным сном король-завоеватель.  
Но, время, всех сокровищ обладатель,
С дождём и ветром входит в мавзолей
И рушит Смерть могущество людей.
Король и шут! Смешать пыль с пеплом сложно?  
Проходит всё, пред богом всё ничтожно.
Гонители, гонимые – соседи, -
Роль отыграют – лягут в земли эти 
Где Данте спит, другим оставив боль, 
Где золотой лишь кажется юдоль.
Но скульптора рукой резец вёл мудро:
И мраморная бровь легка, как утро,
В глазах любовь с презрением горят,
А губы воспевают Рай и Ад.
Миндальный лик хитро выводит Джотто,
И Данте, утомлённому заботой,
Здесь отдохнуть навеки суждено,
Где жёлтые потоки мчит Арно.
Широкие мосты – реки награда, 
И башня Джотто высится над градом,
Как лилия под небом из сапфира.  

Увы, мой Данте! Боль сильнее мира.
Скупа судьба – изгнания да смуты,
А в замках королей ступени круты.
И нет нигде ни тени благородства -
Несправедливо право первородства.
И всё же песни эти Небом даны,
Пусть королева властная Тосканы
Живому, тёрном увенчала бровь,
А мёртвому - несла свою любовь,
Скорбя над прахом умершего «сына».

Ушли в ничто изгнания годины,
Душа к душе возлюбленной летит,
А Дантов сон Равенна охранит.
Палаццо пусто, посерели стены!
Не множит эхо песни и катрены
И цепь лежит, ржавея, у двери,
Сквозь мрамор пола сорняки взошли.
Здесь ящерки снуют, а сквозь оконца,
Львов каменных обласкивает солнце.
Здесь Байрон жил, от кутежей к надежде,
Два долгих года. Как Антоний прежде,
Другого мира Акций создавал,
За Гамба вслед в изгнание попал.
Душа страдала, изменялась лира, 
Египта королевою хитрила,
И, придавая страсть восточной коде,
Звала к борьбе и к жертвенной свободе.
Не рыцарем он мчался из Равенны, -
Простой боец, жестокий и смиренный,
Он, как спартанец в кровных битв тщете,
Из Греции вернулся на щите. 
Увы! Увы! И гордым час отмерен –
День смерти к его памяти примерен,
Одно звено – не малая потеря,
О, Саламин, равнинная Платея,
Залив Эвбейский, что Спартанским был,
Сражение в ущелье Фермопил!
Он вас любил, воспев не только в слове –
И лира, и клинок ему не внове, -
Он бился, как Эсхил при Марафоне.

И торжествует Англия на фоне
Поэта-барда, песен и борьбы.
Но злости яд вползает и в гробы
И клевета чернит поэта званье
Безгрешным и бесславным в оправданье.

Поэта лоб венком олив одетый,
И светится лицо его победой,
Как красный крест, спасавший на войне.
Маяк горит, и, от волны к волне,
Затерянных матросов в шторм выводит -
Так и его любовь зовёт к Свободе!

Лорд Байрон, все мы в этом мире тленны!
Прими от Сафо розы с Митилены
С полян Парнаса миртовый цветок
Ещё вплетёт Кастилия в венок,
Добавит лавров дочка Ахелоя
И всем цветам прикажет быть с тобою.
Качал вечерний бриз верхушки сосен -
Так хриплая волной играет осень,-
Былинки озарялись янтарём.
Стыл на небе заката окоём.
Душой моей владело восхищенье.
Испуганные птицы, множа тени,
Взмывали ввысь над трепетаньем крон,
Над серебром нарциссовых корон,
И птичьи песни плыли меж ветвями.
О лес! Твоей свободы миражами  
Мы полнимся на день, на час, на миг
Освобождаясь от забот земных:
Скрывают жизни смысл лесные своды,
С волною пенной отступают годы
И Боги, отошедшие во тьму,
Являются вдруг взору моему.
На флейте Пан мелодию выводит,
Дриаду на поляне он находит,
Меняются черты его лица…
Ужасный вепрь выходит на ловца  
И гончие срываются Дианы.
Скрывается заветная поляна
И Гилас в отраженьях исчезает.

О, сердце! Час молитвы наступает,
Зовёт к вечерне монастырский звон,
И прерывает об Элладе сон,
Средь ароматных трав остерегая.
Увы! Увы! День медоносный, тая,
Накроет сердце мыслей водопадом
И темнотой над Гефсиманским садом.
O, одинокая Равенна!
Седая слава неизменна
В течение двух тысяч лет.
У Рубикона дав обет,
Отсюда шёл к победам Цезарь:
Вёл легионы Римский кесарь
От Англии до вод Евфрата.
Была империя богата…
Но, гунны, готы шли оравой,
Мечами суд верша кровавый.  
Галеры с клювом медным, вы ли
Под лесом парусов ходили
По Адриатики волнам?
Стада овечьи бродят там,
Пастушьей флейтой льётся горе,
Где прежде разливалось море.

О, светлое забвенье Королевы!
Среди руин цветёт сухое древо -
Италия, очнувшись ото сна,
На Палатина холм вознесена.
Превечный Город - ты в её короне!
Твоя звезда взошла на небосклоне,
И семь холмов, своё величье для,
Провозгласили имя Короля.

Неаполь, переживший годы дрожи,
Тирана дразнит! Упразднёны дожи.
 Возвысилась Венеция из вод.
Любви и Правды, Света и Свобод
Аристократы Генуи взыскуют,
Милана шпили воздух атакуют.
От Альп и до Сицилии – круги,
Как Данте завещал, ушли враги.

Но ты, Равенна, больше всех любима!
Дворцов разбитых траурная схима
Напомнит о величии твоём!
На сером бледным кажется огнём
Осколок дня под солнцем италийским.
Рассвет торопит ночь и блеском близким
Австрийских псов отваживает прочь –
Уходит лжи и притеснений ночь
В Альпийские льдяные цитадели.
Солдатам пришлым стелет снег постели.
Ломбардии чужие короли
Бесславно, к морю, на восток ушли
И растворились в Лисском горизонте.
Покинул Гарибальди Аспромонте,
В земле Новарской обрели покой
Твои сыны. Их долг перед тобой,
Италия, исполнен и отныне
Эммануиле царствует в Турине.
Равенну ж не пьянит вино Свободы.
Бессмертный Марс не пожинает всходы –
Здесь равнодушны к славе и войне.
Дни длятся в полуяви-полусне -
Лишь солнца блик позолотит ступени,
И наползают траурные тени,
И на свободу налагают вето,
Не принимая факел эстафеты.
Вплетаются в дремоты канители  
Поля в янтарных брызгах асфодели
И заливные, в лилиях, луга,
Дразня величия людского берега.  
Негоже слёзы лить перед высоким,
Воспеть борьбу и рок считать жестоким:
Что слава или гордость королей
Тебе? Ты – не Венеция! А ей
Невесте Адрии, царице двух империй,
Завидовать приходится тебе ли?
В твои врата заходят день и ночь,
Трава способна камень растолочь, 
Деревья разрушают бастионы
И смотрят совы сквозь бойницы сонно.
О, город, переживший славы миги!
Теперь Судьбы оковы и вериги
Свели на нет великолепье дней
И отдалили щит твой от морей!

И всё ж, ты выше и войны, и страха: 
Спокойны башни, бег годов – не плаха,  
Кто может знать, как день грядущий лют
И коноплянки почему поют?
Раз есть закат, то будет возрожденье,
И над снегами солнца возвышенье,
Ведь золото и алое полей
Зимы жестокой всё-таки сильней, 
Как звёзды ещё ярче после шторма.

Любимый город! Далеко от дома,
Вдали от островов земли моей,
Как ты, Равенна, в куполах церквей,
Кампания возвысилась из мрака:
Вернулся Одиссей в свою Итаку.
Оделось небо в пурпур италийский,  
Спешило солнце сесть за холм Коринфский,
Смеялось море, а на небеса
С холмов пролилась звёздная роса
И, голубем, в закат впечатав стадии,
Стремилось сердце к солнечной Аркадии.

Поэтов город! Тот, кто видел мало,
Кому лишь двадцать лет дублет меняла
Весенний на ливрею пышно Осень,
Того и лиры сон не грациозен -
Чтобы пропеть возвышенно о славе:
Пастушьей дудке выводить ли «ave»?
Где трубный глас уместен был вполне бы,
Там лишь закаты освещают небо!
Безумно – петь возвышенные оды
И всё же сердце слышит через годы
Шаги коня по улицам немым
И в такт воспоминаниям моим
Несётся слов восторженная медь
И о Равенне я пытаюсь петь.
 Прощай, Равенна! Год один – не дата.
Я помню темно-красный жар заката,
Часовню на болотистой равнине 
Над нею неба щит в крови отныне:
Там, с тьмой сражаясь, солнце умирает
И облаков одежды обагряет,
Что, может, носит Бог дождей и ветров.  
А океан воздушный фиолетов
В него ладья уходит Бога Света.

Ночь неподвижна. Нежно спит планета.
И возвращает памяти виток
Любовь к тебе, Равенна! Между строк
Весна играет и, в цветы одето,
Деревья и луга раскрасит Лето;
И снова лилиям бутоны раскрывать,
Чтоб безмятежный мальчик мог их рвать.
И снова Осень завоюет это,
Всему найдётся и цена, и смета:
И золоту – деревья одевать,
И бризу – это золото терять;
А после – мрак Зимы, снега и стужа,
И новый год всё сызнова закружит.
Дни юности когда завершены,
Нас утомляет снежность седины.
И лишь одна любовь зимы не знает:
Свинцовость неба шторм не ей вещает,
А мы должны уйти однажды прочь,
Чтоб губы навсегда замкнула ночь.

Прощай! Прощай! Молчи звездой вечерней,
Мерцающей на небосклона черни,
Зовущей пастухов вернуть стада.
Хлеба расцветит золото когда,
Снопы совьют и обмолотят зёрна,
Когда деревьев опустеют кроны,
Я возвращусь к тебе, настанет срок,
К ногам сложив свой лавровый венок.

Прощай! Прощай! Луной рассеребрённый, 
Как лампой в полночь, полдень освещённый
Над башнями, где Байрон медлил дни, 
Где Данте спит. Господь тебя храни!
  Равенна, март 1877
  Оксфорд, март 1878