Ненадежный Рай. Об учителе

Средняя оценка: 8.7 (3 votes)

Об академике Дмитрии Лихачеве. Электронная версия с исчезнувшего сайта журнала "Место печати" (опубликовано в №9).

 

                                                 * * *

Ища себе духовного наставника, мы отказываемся от биологического родства. Парадокс этой "слишком человеческой" ситуации посвящения состоит в том, что "recipient of advice" ввергает найденного им руководителя в тяжелое искушение и в конфликт с самим собой, что я понял, когда превратился на старости лет из восторженного ученика в сдержанного учителя: власть, которую молодежь предлагает старшим, идя в послушание, обманчива, не зиждется на плоти, на продолжении рода, лишь интеллектуальна, химерна. Выбранный в учителя с неизбежностью подозревает вокруг себя измену. Воистину: отрекшийся от семьи и есть предатель в чистейшем виде. С темы дезертирства послушника начал свой диалог "Учитель и ученик" (1912) Хлебников: "Учитель. Правда ли, ты кое-что сделал? Ученик: Да, учитель. Вот почему я не так прилежно посещаю твои уроки". Дмитрий Сергеевич Лихачев (я буду именовать его в дальнейшем так, как его называют между собой за глаза близкие ему люди, "Де Эс") однажды заявил (дело было в Минске на научной конференции в конце 70-х г.г.), что он не считает меня своим учеником (почему-то он назвал тогда моим учителем В. Я. Проппа, но я не был его студентом). Для меня, однако, нет другого учителя, кроме Де Эс. Еще один парадокс посвящения заключен в том, что как бы ученик ни удалялся идейно от учителя, он остается - как личность - верным ему по той простой причине, что дальнейшей альтернативы не биологическому отцу не существует, сколько бы мы ни меняли профессию. Об этом написана "Охранная грамота" Пастернака. Читатель нижеследующего будет иметь дело с самозванцем, с таким составителем текста, для которого в англо-американском литературоведении имеется точный эпитет: "unreliable".
В этой ненадежности есть, впрочем, свой резон. Потому что о ней и пойдет речь. На ненадежного автора, ведущего разговор о ненадежности, можно положиться. Поколение, которое сформировалось во второй половине 1920-х и в 30-е г.г., было идеологически разношерстным. Тем не менее у этого поколения есть общий знаменатель. Люди второго авангарда были объединены ощущением шаткости бытия. Это ощущение выразилось у Хайдеггера в понятии "заботы" ("Sein und Zeit", 1927), у Адорно и Хоркхаймера ("Dialektik der Aufklaerung", 1944) - в разочаровании в идеалах Просвещения, которое с их точки зрения привело к тоталитарному падению человечества, у Юнгера ("Der Arbeiter", 1932) - в предпочтении, отданном им носителю судьбоносного начала, рабочему, презирающему буржуазный уют, у Плесснера ("Macht und menschliche Natur", 1931) и К.Шмитта ("Der Begriff des Politischen", 1932) - в идее врага, без которого мы не можем обойтись, будучи политическими животными, у Гелена ("Der Mensch", 1940) - в представлении о том, что homo sapiens всегда готов пожертвовать своими текущими интересами. С Юнгером перекликается такой мыслитель 30-х г.г., как Кайуа, который напишет после конца Второй мировой войны книгу ("Les Jeux et les Hommes", 1958) о том, что только человеку- в отличие от животных - свойственна игра (alea), пытающая его удачу, его судьбу. Близкий к Кайуа Батай был увлечен мыслями о том, что производство товаров неразрывно связано с производством отходов и что Эрос требует от его субъекта дионисийского самозабвения и самоотказа. Сюрреалистическая живопись с ее дотошной верностью деталям показывала зрителям реальность, доступную для мимезиса, как обманывающую их. Селин поведал в романе "Смерть в кредит" (1936) о крахе любой личной инициативы. Апологетизируя бытие, Сартр отрицал инoбытие, т.е. надежду как таковую ("L'etre et le neant", 1944). Позднее Камю изобразит революцию в виде абсурда, но не найдет никакой альтернативы для нее ("L'Homme revolte", 1951). Лакан посвятил свои интеллектуальные усилия доказательству того, что мы - уже при пробуждении сознания - дефицитарны. Сказанное было бы не трудно распространить за Ла Манш и за океан. Моррис ("Foundations of the Theory of Signs", 1938) задумал семиотику как средство освобождения человека, бьющегося в сплетенной им самим "паутине слов". Как науку о неверном замещении. Параноидальный роман Оруэлла пугал его читателей фигурой всезнающего Большого Брата ("1984", 1949). Но в рамках данной статьи желательно не забыть русских. Те русские эмигранты, для которых 30-е г.г. стали их временем, считали, что жизнь не удваиваема, - так же, как Сартр, с его философией безнадежности. В романе "Отчаяние" (1936) Набоков вывел героя, который ошибся, предположив, что существуют двойники, и был вынужден расплатиться за этот промах жизнью. Оставшемуся на родине и сосланному из Ленинграда в Казахстан Бахтину хотелось подорвать серьезный мир карнавальной культурой - если уж и удвоением бытия, то карикатурным ("Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса", 1940). Германия и Россия выстроили на ненадежности их государственную политику: первая - затеяв войну с большей частью света, вторая - направив войну меньшинства (собственно, одиночки, Сталина, безжалостно и, надо сказать, справедливо губившего даже свое охвостье) с большинством вовнутрь, сделав граждан жертвами Великого Террора.
Поступок, каковой повел Де Эса по островам Соловецкого ада, обустроенных монахами, которые возвели там монастырь (XV в.) не без утопически-грешной мысли о земном рае, ими почти достигнутом, и превращенных чекистами в место наказания для тех, кто не верил в социалистическую утопию, так и не состоявшуюся, мог бы показаться чистым мальчишеством, если бы он не был продуктом сознания, учреждавшего ненадежность в качестве шаткого основания для нового типа поведения, резко отличавшегося от символистской и футуристической театрализации быта. Де Эс всегда с восторгом отзывался о внедрении театральности в повседневность предреволюционного Петербурга, но сам не принадлежал этой культуре. Читка доклада о заслугах дореволюционной орфографии была жестом, который обрекал докладчика на концлагерь. Война с государством из-за фиты, ятя и ера может показаться современному читателю странным занятием. Кому ныне придет в голову защищать от гибели буквы, рискуя собственной жизнью? У письма объявились теперь иные защитники, которые жертвуют не собой, но субъектом как таковым, человеком (Деррида). Де Эс в юности нашел ту роль, которая требовала от актера "гибели всерьез", гибели актера. Под присмотром чекистских режиссеров Де Эс принял место того раба, каковому, согласно Гегелю, предполагалось постичь Абсолютный Дух (именно в 30-е г.г. парижской модой стал русский философ А.Д.Кожевников (Kojиve), толковавший своим студентам то место из "Феноменологии Духа", которое было посвящено господину и его слуге). Де Эс вышел на свободу с научной статьей о мышлении уголовников, которое он, вооружившись новейшими тогда достижениями лингвистики и мифографии, интерпретировал как реликтовое, первобытное. Только ли об уголовных преступниках писал Де Эс? Первая его статья "Черты первобытного примитивизма воровской речи", ставшая доступной широкому читателю в 1935 г., представляется мне его тайной попыткой откликнуться на революцию.
Я думаю, что пришла пора сказать несколько слов о ЧК-ГПУ-НКВД-МГБ-КГБ - организации, пока не допонятой. Она не похожа ни на западную политическую разведку, ни на жандармскую служаку царской России, хотя и унаследовала от голубых мундиров 5-ого Отделения голубой цвет на кантах и погонах сталинской униформы. Разумеется, чекисты занимались тем же, чем и их коллеги на Западе, - выведыванием политических, военных и технологических секретов. Но этим они не ограничивались. Эта институция была создана как орудие (пролетарского) возмездия. Месть - это негативный обмен, перекликающийся с установленным советским строем запретом на обмен в экономической области. Русская революция, презрев веру в эволюцию, исповедовавшуюся прогрессистской культурой второй половины XIX в., и особенно народниками, против которых выступил Ленин, вернулась к status naturalis в понимании Локка, к глубоко архаичному праву на кровную месть, перекрашенной в начале в классовую, а затем потерявшей всякий идеологический оттенок и ставшей местью как таковой. Вендетту нельзя легитимировать в конституции - даже тоталитарного режима. Между вором, копавшим канал от Белого моря в сторону Ладоги и в обратном направлении, и наблюдающим за ним чекистом не было принципиальной разницы. Чрезвычайка, как и все ее позднейшие филиации, была беззаконной. О революционной первобытности и сочинил свою первую работу Де Эс. Превращение кровной мести в государственную проблему породило тоталитаризм (имеется в виду: и немецкий). Однажды побывавший в концлагере, Де Эс не был оставлен вниманием пославшего его туда учреждения позднее, когда он стал после войны действительным членом Академии Наук и признанным главой русской медиевистики. В конце 70-х г.г. в Ленинградском университете состоялась конференция, посвященная "Слову о полку Игореве". Де Эс выступил на конференции с докладом. Через несколько дней я узнал, что эта речь была произнесена человеком, которому за несколько часов до того напавший на него в подъезде его дома неизвестный сломал два ребра. За этим последовали: попытка поджога квартиры Де Эса, надуманный процесс над его зятем, одареннейшим океанологом Сергеем Зилитинкевичем, эмиграция внучки Де Эса. Один молодой инженер (я до сих пор боюсь называть подлинные имена, может быть, не беспричинно) нашел в телефонной трубке Де Эса подслушивающее устройство. Сотрудникам Де Эса нередко приходилось общаться с ним в его кабинете на службе, переписываясь. Бумажки тут же уничтожались. Считается, что КГБ донимал пожилого ученого за то, что он снабдил Солженицына, писавшего "Архипелаг Гулаг", сведениями о Соловецком лагере (в "Архипелаге" Де Эс не назван по имени, но все же ссылка Солженицына именно на него легко (слишком легко) расшифровывается). Можно также предположить, что рвавшийся к власти глава КГБ Андропов пытался, мучая Де Эса, скомпрометировать своего конкурента в Политбюро, ленинградского царька Романова, тем, что выставлял Ленинград как город, где измываются над большим ученым. Как бы ни были приемлемы эти объяснения тех гонений, которым подвергся Де Эс во второй половине 70-х и в 80-е г.г. (ему запрещалось, добавлю к сказанному, выезжать на Запад - разрешена была однажды поездка в Болгарию), мне бы хотелось обратить внимание читателей на иррациональную и никак не доказуемую, но все же маячащую мне в виде объяснения в последней инстанции сторону всей этой истории: учреждению по осуществлению государственного возмездия хотелось домстить старому каторжанину, ускользнувшему от смерти.
Вот как ответил Де Эс на свалившиеся на него на старости лет несчастья: он написал книгу о садах, о Природе, преобразованной в Рай. Ленинградцы называют то место, где расположилась в их городе советская охранка, "Большим Домом". Это строение представляет собой нечто многоэтажное, глядящее на Неву. В одной из газетных статей брежневского времени о том, как нужно застраивать Ленинград, Де Эс обронил: не следовало бы возводить на набережной Невы высокие дома. Книгу о садах я читал так: их дом - мой сад. Дом - символ надежности. Но есть нечто, что дороже, чем он, для человека, которому нужно не только укрытие от природы, но и пространство эстетической работы с ней, - сад. О ненадежности сада много писал Чехов - в "Черном монахе" и в других произведениях. Образцом служил ему библейский рассказ о грехопадении, о саде, в котором рождается смерть. Медиаторы между Культурой и Природой всегда сакрализовались человеком, но никогда не вызывали у него слишком большого доверия к себе. Мне кажется, что Леви-Стросс сделал их главным предметом своих этнологических размышлений постольку, поскольку он принадлежит к поколению 30-х г.г. Муку смертного часа Христос испытал в саду - в Гефсиманском.

  (окончание здесь http://pergam-club.ru/book/5684 )

Ответ: Ненадежный Рай. Об учителе

а это чье?

Ответ: Ненадежный Рай. Об учителе

а, уже нашла)