Ненадежный Рай. Об учителе (окончание)

 

Вот еще одна история из 70-х г.г. Одному из сотрудников Де Эса грозило заключение по политическим мотивам. Де Эс пошел на прием к значительному лицу, которое носило ту же фамилию, что и русские цари трех, предшествовавших нынешнему, столетий. Новый Романов был милостив. Сотрудник избежал репрессий. Если какому-нибудь библиографу попадется на глаза тогдашняя статья Де Эса, появившаяся в "Ленинградской Правде", пусть он учтет, что две цитаты из речи Брежнева в ней были ценой, заплаченной ее автором за свободу молодого ученого. Во второй главе "Послания к филиппийцам" ап. Павел писал: "Но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек". Когда я думаю об учителе, я всегда вспоминаю эти новозаветные слова о кенозисе. В те же трудные годы, может быть, более тяжелые, чем времена Соловков, Де Эс написал статью "О русском", опубликованную в "Новом Мире". Мне хорошо известно, что многим не нравится положенная в ее основу идея доброго русского человека, запальчиво опровергающая Достоевского, которому Россия виделась бездной, над чьим краем ведется борьба между Добром и Злом. Зная себя, я не разделяю утверждений Де Эса, сформулированных в этой работе, Но в отличие от многих моих друзей я не собираюсь довольствоваться простым неприятием этого текста. Он был увещеванием, направленным к нации добродетелью. И тогда же, в брежневские годы, Де Эс начал обдумывать мемуары. На одном из заседаний ленинградских медиевистов он неожиданно для его участников разразился рассказом о том, как он работал корректором в издательстве после выхода из лагеря. (Речь шла о литерах, о наборе. О свинце и смерти. Соловки ничему не научили академика, попавшего туда из-за того, что он защищал буквы.) Воспоминания Де Эса были отстаиванием прав личности, которую во второй раз собиралось покарать государство. Человек, доживший с третью желудка до девяноста лет, одолел своего врага. Чтобы закончить этот абзац, нужно рассказать о годах сомнительной гласности. Семья Горбачевых, совершая дворцовый переворот, обратилась за помощью к Де Эсу. Выступление Де Эса по телевидению в начале перестройки стало одной из самых ярких ее страниц. Мстительная организация и тут не оставила Де Эса своим вниманием. Когда Горбачев приехал в Ленинград на встречу с местными партийцами, он пригласил на нее и Де Эса. Беспартийного ученого не сразу впустили в Смольный, куда вход был разрешен тем, кто мог предъявить красную партийную книжку. Пробив заграду, слегка запоздавший к началу доклада Де Эс занял место в последних рядах. После того, как Горбачев произнес речь перед своими партийными товарищами, он, нарушая церемонию, двинулся туда, где сидел Де Эс, чтобы показать им, кого он ценит по-настоящему. На следующее утро Де Эсу позвонили из академической больницы, к которой он был приписан. Когда он пришел туда, он попал в кабинет к психиатру, который на его удивленный вопрос по поводу этого вызова сказал, что ему хотелось бы обследовать человека, сорвавшего в припадке безумия такое важное мероприятие, как проведение городского партийного собрания. Я живо представляю себе настойчивые удары, которые врач наносил своим молоточком по голубым старческим коленкам, послушно реагировавшим на них. Времена помягчали, и психиатрическое преследование инакомыслящих превратилось в скромный намек молоточком на таковое. Фамилии генералов, возглавлявших ленинградский КГБ в те годы, когда на Де Эса обрушились вторичные гонения Носырев и Блеер. Мне было бы жаль, если б эта бравая пара незаслуженно почила в неизвестности, гарантированной им тем вялотекущим капитализмом, у которого в России не было большого прошлого и у которого поэтому короткая память.
Ленинграду не повезло с революцией, которая разыгралась в нем. Голод времен Гражданской войны сменился высылкой из города многих тысяч дворян, предпринятой бывшим литературным критиком, ставшим преданным сталинцем, Кировым, который намеревался сделать вверенный ему в подчинение город образцово пролетарским. Вслед за этим разыгралось истребление кировцев, когда их трибун был убит при туманных обстоятельствах его сексуальным соперником. Расстрелы поэтов (я имею в виду Канегиссера и Гумилева) начались не в Москве. Кронштадтский мятеж, который был подавлен Троцким, не щадившим при этом ни своих, ни чужих, умножил жертвы послереволюционного голода матросами-анархистами и красноармейцами. Увенчанное Горбачевым самоистребление советской власти началось на обледеневшей Неве. Мне тяжело писать слово "блокада". Мои родственники по отцовской линии до единого умерли от голода. Я так и не познакомился с ними. В 40-e г.г. Сталин добавил ко всему этому ликвидацию и послекировской ленинградской партийной верхушки. Хрущев, реабилитировавший ленинградский партаппарат, не нашел ничего лучшего, как устроить на берегах Невы судилище над Абакумовым и его подручными, выковавшими "ленинградское дело", но вряд ли бывшими более кровожадным, чем те, кого они уничтожили. Впрочем, эта политическая казнь была последней в Ленинграде. Есть трагические города ХХ в.: Варшава с ее двумя восстаниями - в гетто и при подходе советских войск, Дрезден, Хиросима, Нагасаки. Но только в Ленинграде трагедия приняла циклически непрерывный характер. На свете нет другого места, где страдание стало бы каждодневной историей. Когда я четырехлетним мальчиком вернулся из эвакуации в послеблокадный Ленинград, война еще не кончилась. Мне пришлось подождать некоторое время до тех пор, пока человеческие лица как массовое явление, как лица из толпы перестали меня удивлять. Первыми такими стали лица немецких военнопленных, ежедневно маршировавших по Загородному проспекту туда, где им предназначалось восстанавливать разрушенный город. Сердобольные бабы бросали им какую-то пищу в узелках. В том, что немецкие военнопленные возрождали немецкую столицу России, была своя закономерность. Русских как массу в то время в Ленинграде я как-то не припомню. Когда моя бабушка приводила меня в сад, мне было не с кем там играть. Де Эс, родившийся в Петербурге в 1906 г., как никто другой отразил собой его дух, сделавшись его genius loci. Не так давно в Мюнхене он сказал мне: "Игорь Павлович, я никогда не предполагал, что проведу большую часть моей жизни стариком". Когда я вдумываюсь в эти слова, я понимаю, что мне было сообщено о страдании - о растянувшемся на значительную часть жизни ожидании смерти. Подход к бытию как к ненадежному был веянием времени, чувством поколения, разочаровавшегося в усилиях раннего авангарда начать заново историю культуры. Ленинград был пространством, в высшей степени подходящим для того, чтобы испытать это чувство и подтвердить испытывающего его в его интуиции. Именно в Ленинграде возникло Объединение реального искусства, чьи учредители, Константин Вагинов, Николай Заболоцкий, Даниил Хармс, Александр Введенский и др., сделали абсурд своей главной темой. С одним из этих писателей, Введенским, Де Эс учился вместе в школе. Я позволю себе привести отрывок из разговоров, которые велись в 1933-34 г.г. в кругу бывших обэриутов. "Что в общем произошло? - спрашивал своих друзей философ Леонид Липавский. - Большое обнищание, и цинизм, и потеря прочности. Это неприятно. Но прочность, честь и привязанность, которые были раньше, несмотря на какую-то скрытую в них правильность, все же мешали глядеть прямо на мир. Они были несерьезны для нас [...] И когда пришло разоренье, оно помогло избавиться от самообмана". В 30-е г.г. Ленинград, из которого была высосана его дворянская кровь, стал на короткий период интеллектуальной столицей разубедившегося в себе мира.
Катарсис в том трясинном месте, которое было замощено Петром Великим, и в том бесчеловечном времени, которое оказалось расплатой за наивное ожидание классическим авангардом счастливого будущего, Де Эс нашел в занятии древнерусской (допетровской) культурой. NN, вместе с которым я работал в Секторе древнерусской литературы Пушкинскoго Дома под руководством Де Эса, однажды заметил мне: "Не будь советской власти, Лихачев стал бы канцлером". Не стал бы! Человек, о котором идет здесь речь, никогда не был государственником, в противовес всем тем русским мыслителям, К.П.Победоносцеву, К.Н.Леонтьеву, П.И.Новгородцеву, И.А.Ильину, Л.В.Тихомирову, которых напугал анархизм высшей аристократии - бакунинский, кропоткинский, толстовский. Де Эс обратился в своих исследованиях к эпохе Киевской Руси, к разрушению этой культуры в результате татаро-монгольского нашествия и к ее - деформировавшему ее - возрождению, начатому московскими империалистами на исходе XIV е., по той причине, что он искал альтернативу "сталинократии" (словцо Г.П.Федотова) и нашел ее в раннесредневековом союзе городов и земель, о котором он писал так: русские князья младшей поры рассматривали правление страной как совместное владение. Самый притягательный для Де Эса памятник древнерусской литературы - цикл текстов о разорении Рязани Батыем, о том, как рай приходит к концу. Между прочим, это первое произведение в русской словесности, которое оправдывает самоубийство. На ступеньках лестницы, ведущей в Сектор древнерусской литературы Де Эс сказал мне и NN, отдыхая от подъема, что считает своей главной книгой "Текстологию". Это была действительно великая книга, воспитавшая несколько поколений русских медиевистов, научившая их приемам работы с древнерусскими рукописями. Но все ж таки Де Эс никогда не был только ученым, только специалистом по средневековью, только книжным червем. Общий смысл его многочисленных книг, касающихся древнерусской культуры в ее целом - от ее воинского искусства до литературы и живописи (и особенно самых замечательных: "Человека в литературе древней Руси" (1957), "Культуры Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого" (1962),"Поэтики древнерусской литературы" (1967) и "Развития русской литературы X-XVII веков" (1973) культурно-политический: Де Эс противопоставил истории Петровской России, приведшей к Ленинской революции и к Сталинскому насилию даже над ней, другую историю, тоже не лишенную ужасов, но тем не менее могущую служить альтернативой той, по которой развилось русское государство разных Романовых. Поколение 30-х г.г. было политизированным. Почему? - на этот вопрос можно ответить, вспомнив Мандельштама, определившего политика как личность, которую побуждает к действию кризис.
Мой учитель элитарен. Суть элитарности состоит вовсе не в том, что элитарный человек обладает языком, не доступным массам, но как раз в том, что он знает два языка, один из которых понятен и им. Элитарность сродни искусству. Де Эс часто упрекал меня за то, что я пишу мои книги "птичьим языком". Мне свойственна та примитивная гелертерская убежденность, которой нет у Де Эса: я надеюсь на то, что, как сложно бы я ни изъяснялся, к каким бы экзотическим терминам ни прибегал, я обращаюсь ко всем и каждому. О своих воспоминаниях Де Эс промолвил: "Я старался писать их просто". Не считающий бытие надежным, не верит и в читателя. Что Де Эс владеет лагерным матерком, мало кто знает. В первые годы перестройки Де Эс издал пластинку, которая запечатлела его голос, читающий "Слово о полку Игореве". В этом чтении отсутствовали аутентичные ударения. Оно было модернизировано и предназначено для непосвященных. Как до конца разгадать загадку, которую нам задал этот человек?
Остается сказать, что мне было не легко жить в Советском Союзе. Мои самые спокойные и светлые годы там протекли в Секторе древнерусской литературы под защитой его руководителя. Тот, кто раз и навсегда решил, что бытие ненадежно, особенно печется о том, чтобы оно не стало катастрофой для близких. Я провел часть моей жизни под началом Де Эса, в оберегаемом им Секторе, как у Христа за пазухой.