Родина, дом, страна

Средняя оценка: 8 (1 vote)
Полное имя автора: 
Имре Кертес

Один из множества ликов "внутренней эмиграции", которую во многих обстоятельствах двадцатого века стоило бы приравнять к внешней, обычной, дополнив статистику отчуждения человека от своей так называемой родины новой категорией апатридов.

       

                                                              * * *

Год назад в этом самом зале прозвучали четыре выступления, и двое из четырех ораторов - Фриц Беер и Джордж Табори - начали доклад о «своей стране» с того, что такого места, которое они могли бы назвать «своей страной», не существует. Однако этим двум авторам, благодаря везению либо прозорливости, удалось заблаговременно покинуть свою родину еще до того, как из-за их происхождения или образа мыслей, а может быть, из-за того и другого вместе - происхождения и образа мыслей, - их бросили бы в тюрьму, загнали в лагерь или убили. На сей раз перед вами человек, которого в свое время законные власти его страны - Венгрии, - согласно межгосударственной договоренности переправили, словно запечатанную посылку, с вполне определенной целью ее уничтожить, иностранной державе, поскольку упомянутая держава - нацистская Германия - осуществляла массовое уничтожение евреев значительно более продвинутыми способами. Выжив в концентрационном лагере, этот человек - теперь уж и не понять по какой причине: может быть, движимый инстинктом отбившейся от дома собаки, а может, и потому, что это место, в свои неполные шестнадцать, он почитал родным домом, - словом, этот человек вернулся в ту же страну; позднее, в период русской оккупации, именуемой социализмом, он прожил сорок лег все там же, de facto во внутренней эмиграции, чтобы затем, когда угасла первая эйфория от перемен 1989 года, наконец осознать свою необратимую чужеродность, как конечный пункт долгого-долгого странствия, в который он прибыл, никуда в сущности, с географической точки зрения, не уезжая.
Думается, и такого рода путешествие на месте может оказаться поучительным; если бы я не верил в это, то не стоял бы сейчас здесь перед вами. Недавно я был удостоен чести читать по будапештскому радио дневниковый роман Шандора Марай «Земля! Земля!..» Марай, один из лучших, интереснейших современных венгерских писателей, в 1948 году, перед началом тотальной сталинизации Венгрии, эмигрировал, и его имя в течение сорока лет практически было запретным в «его стране»; все же ему довелось дожить до того, что после событий 1989 года его пригласили вернуться из Соединенных Штатов домой, - да только теперь возвращение домой он понимал совсем не так, как это представляло себе внезапно проникшееся к нему теплой симпатией Министерство культуры: одинокий 89-летний писатель застрелился в Сан-Диего, в своей квартире. В упомянутом дневниковом романе он описывает, как готовился к эмиграции, свои последние недели в Будапеште. С особым чувством я читал в микрофон его тяжкие раздумья о будущем, какое ждало бы его, останься он дома, его ужас перед заведомо очевидным физическим и духовным террором, перед «промыванием мозгов», «утерей собственного Я» - читал и одновременно не мог не думать о том, что я, его коллега, родившийся тремя десятилетиями позже, каким-то образом здесь удержался, мой мозг не промыли (то ли не удалось, то ли они попросту забыли про мой мозг), и не потерял я так называемое «мое Я» (хотя таскать его порою ох как трудно). Что это - вина моя? Трусость? Лень? Нет, все-таки не думаю. Как сказал бы Шандор Марай - кто-то должен был пережить и это.
Между прочим, Шандор Марай одним из первых осознал значение Франца Кафки не только на его собственном языковом пространстве и уже в 1922 году лучшие рассказы австрийского писателя перевел на венгерский. Узнав об этом, Кафка немедленно выразил издательству Курта Вольфа протест: перевод своих произведений на венгерский язык, - пишет издателю Кафка, - он доверил исключительно своему другу, Роберт) Клопштоку. Этот Роберт Клопшток, венгр по происхождению, а по профессии врач, был в литературе дилетантом, позднее его имя иногда всплывало в литературных кругах немецкой эмиграции в Америке. История поистине кафкианская - как будто живой, из плоти и крови, Кафка внезапно сам оказывается в фантастическом мире своих рассказов. Чтобы вы как-то почувствовали, о чем тут речь, вообразите, например такое: узнав, что одну из моих книг перевел на немецкий Томас Манн, я сообщил бы издательству, что больше доверяю своему домашнему врачу, который также немного сведущ в немецком.
Право, не знаю даже, чего ради я рассказал вам эту забавную историю. Быть может, для того, чтобы обратить ваше внимание: заблуждения, недоразумения, непонимание друг друга есть закон нашего мира. Как легко, доверчиво выбираем мы себе плохого переводчика и как легко теряемся в языке, который в конечном счете передает лишь искаженную картину наших мыслей. Я, во всяком случае, ценю осторожность, с какой устроители дали название этому циклу лекций: «Reden uber das einige Land» (в буквальном переводе: «Сообщения о своей стране») - да, я улавливаю в этом названии проявление такта, оснонамного на глубоком знании современности. А могли бы назвать и по-другому, например: «Рассказ о своей родине», ведь такое название и привлекательнее, и благозвучнее, и популярнее. Но, конечно, именно поэтому сегодня подобное название звучало бы - если и не невозможно, то, по крайней мере, двусмысленно. Есть слова, которые мы уже не можем произносить столь же естественно, как произносили их когда-то. Больше того, есть слова, на первый взгляд означающие на всех языках одно и то же, однако на разных языках люди произносят их с иными чувствами, в ином ассоциативном ряду. Я думаю, одним из самых тяжелых, быть может, еще и не оцененных до конца событий нашего века является то, что идеологическая зараза отравила язык и сделала его безмерно опасным. Виттгенштейн в своих заметках, изданных под названием «Наблюдения» («Vermischte Bemerkungen»), говорит: иногда следует убирать из языка то или иное выражение, «сдавать их в чистку», прежде чем снова начать ими пользоваться; Пауль Целан по случаю вручения ему бременской литературной премии также констатирует крах языка: «Ему пришлось тысячекратно пройти сквозь кромешный ад смертоносных речей». Виктор Клемперер написал книгу о языке национал-социалистов, а Джордж Оруэлл создал воображаемый язык тоталитаризма - «новояз». Везде речь идет о том, что наши выражения, понятия в том виде, как мы пользовались ими раньше, более недействительны. Так и возникает эта странная ситуация: меня просят рассказать что-либо о моей стране - а я вместо этого погружаюсь в лингвофилософские рассуждения.
Кстати, «родина» действительно такое слово, на котором имеет смысл несколько задержаться. Я, например, боюсь его. Но это, очевидно, лишь следствие дурных иннерваций. Уже в раннем детстве я твердо усвоил, что лучше всего послужу родине, если окажусь на принудительных работах, после чего буду уничтожен. Не подумайте, что я иронизирую: на обязательных для всех занятиях «левентовцев» - военизированной молодежной организации - мы с желтой повязкой на рукаве должны были распевать патриотические песни. Теперь-то я, конечно, лучше разбираюсь в подобных лабиринтах извращений, по и ребенком уже чувствовал фальшь такой ситуации. Впрочем можно пережить это и по-другому. Позвольте сослаться на пример венгерского поэта Миклоша Радноти, который в десяти своих последних стихотворениях бесспорно стал значительным явлением мировой литературы. Этот великий дух, еврей по рождению, но по причинам эстетическим, а также по глубокому внутреннему убеждению уже в ранней юности принявший католичество, никогда не отступался от своего непоколебимого патриотизма. Он провел годы на принудительных работах, венгерские и немецкие супостаты сторожили его в лагерях; наконец, уходя от наступавших союзнических отрядов, они пешком гонят его - вместе с другими лагерниками - на запад, в Германию, он совсем ослабевает в пути, конная повозка, на которую швыряют больных, отстает от пешей колонны, возницы ведь жалеют бесценных своих лошадей, но венгерские конвоиры вечером обязаны явиться в свою часть, и вот они, сдвинув головы, совещаются, что же им делать с нежелательным грузом; единственное решение, кажется им, - здесь же, на месте, у самой дороги, расстрелять всех двадцать четырех доходяг. Что они и делают. Когда два года спустя вскрыли общую могилу, обнаружили тело поэта, в кармане его пиджака была записная книжка, и в ней - десять великих стихотворений, написанных им в лагерях. Он же, несколькими годами раньше, избрал для поэтического выражения своей любви к родине на редкость оригипальную перспективу: для вражеского - то есть английского или американского - пилота земля, что под ним, оттуда, с высоты, из бомбардировщика лишь местность, где он высматривает цели, тогда как для поэта этот край означает совсем другое, это его отечество, здесь внизу его родные места, знакомые дорожки, детские воспоминания, друзья и женщина, которую он любит...
Но есть тут некая сложность: поэты не всегда знают, как надо жить, зато почти всегда знают, как им следует умереть. Как воздействовала бы такая героическая преданность, если бы поэт не удостоверил ее еще и печатью своей судьбы? Это большой вопрос. В лагерях, в тюрьмах жажда выжить рисует на равнодушном небе удивительные миражи. Не будь этого миража, как бы мы охарактеризовали понятие «родина»? Французский историк Ренан, который был великим специалистом в этом вопросе, говорит, что не раса и даже не язык определяют нацию: люди ощущают сердцем, что у них общие мысли, чувства, общие воспоминания и надежды. Но я уже с ранних лет обнаружил, что все помню иначе и надежды мои резко отличны от того, чего желала бы от меня родина. Это мое отличие представлялось мне постыдной тайной, она жгла меня, делала изгоем посреди громыхавшего вокруг всеобщего консенсуса, изгоняла из мира единомыслящих людей. И я нес свое Я как собственную вину и с чувством раздвоенности сознания, пока - гораздо позднее - не понял, что это вовсе не болезнь, а скорее здоровье, и то, что ощущается как потеря, возместимо ясностью взгляда, духовным преимуществом. Жить с чувством потерянности - судя по всему, сегодня это такое моральное состояние, при котором мы все-таки можем сохранять верность нашему времени. Сохраняют ли еще искусство, религия, культура свое место, роль, влияние в окультуривании человека? То, что называют культурой, а именно - многообразие творческой потенции большой общности людей и стремление человека стать лучше, совершеннее, кажется, попросту перестало существовать. Бездуховность находит отражение в ужасающей безрадостности, в немых стенаниях человека, которые затем обретают голос в неистовых эксцессах. Я отношусь к тем, на чью долю выпало участвовать в самых тяжелых исторических и человеческих трагедиях столетия, и, как участник этих трагедий, о чем бы я ни говорил, речи мои выливаются в некролог всему. Наша современная мифология берет начало с гигантского негатива: Бог создал мир, человек создал Освенцим.
Не знаю, исследован ли уже с должной основательностью психоз, который я охарактеризовал здесь как сознание вины и раздвоение «я». Шестьдесят лет я прожил в стране, где - не считая двух лучезарных недель восстания 1956 года - всегда находился среди тех, кого провозглашали врагами. Когда моя страна воевала на стороне нацистской Германии, все мои надежды я возлагал на оружие антигитлеровской коалиции, позднее, в период так называемого социализма, желал победы так называемым капиталистам, то есть победы демократии над однопартийностью. С какой легкостью я произнес в начале своего выступления слова «внутренняя эмиграция»; но, возможно, я и сам уже забыл беспросветные дни депрессии, страхи, и даже, пожалуй, те редкие, короткие мгновения тайных побед. «Знаете ли вы, что такое одиночество в славящей себя, хмельной от непрерывного самовосхваления стране? Ну так я расскажу вам...» - писал я в книге «Галерный дневник»; думаю, мои романы действительно кое-что рассказывают об этом, хотя и не всё. Вообразите себе, например, четырнадцатилетнего рослого парнишку, каким я, вероятно, и был в 1944 году. Стоял жаркий летний день, но я был в куртке, потому что на ней была нашита желтая звезда. Я работал тогда у мелкого ремесленника, который мастерил и ремонтировал давильни для виноделов, и шеф как раз послал меня в город, «заприходовать» что-то, находившееся у заказчика. Когда я, выйдя из дома, направился к трамвайной остановке, из соседней типографии выбежала стайка мальчишек с газетами под мышками и в руках; они на все голоса выкрикивали заголовок самой свежей новости: «Вторжение началось! Вторжение началось!» Было 6 июня - «D-day» , - как узнал я позднее. Я поспешил купить газету, развернул прямо на улице и, улыбаясь до ушей, читал о том, что на берег Нормандии высадились союзники и, писала газета, «судя по всему, укрепляют свои прибрежные позиции». Внезапно я поднял глаза, почувствовав на себе взгляды прохожих: я иду среди них, с желтой звездой на груди, и, по-видимому, не таясь, радуюсь успеху врага. Невозможно описать то чувство, когда я вдруг осознал свое положение: я словно рухнул в бездонную пропасть беззащитности, страха, презрения, отчужденности, отвращения и отверженности. Нечто подобное я испытал более чем двадцать лет спустя, в 1967 году, когда радио и пресса моей страны упоенно живописала, как Насер войдет в Тель-Авив...

 (окончание здесь http://pergam-club.ru/book/6053 )

 

                         

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img686.imageshack.us/img686/7070/kert.jpg
http://img686.imageshack.us/img686/4788/kertes2.jpg
http://img686.imageshack.us/img686/684/guardianc.jpg
http://img686.imageshack.us/img686/4052/xarms.png
http://img686.imageshack.us/img686/4677/kertes3.jpg

Информация о произведении
Полное название: 
Родина, дом, страна
Дата создания: 
1996
История создания: 

Выступление в мюнхенском «Kammerspiele»