Нетленность лагерей (окончание)

В «Бунтующем человеке» Камю утверждает, что большевизм стремится к универсальности, в отличие от нацистского - или фашистского - движения. И в этом - кардинальное заблуждение. Заблуждение понятное: будучи человеком духовным, Камю невольно искал в нацизме, пусть только в виде маски, позитивную идеологию конструктивного движения. А между тем - именно благодаря своей деструктивности и негативизму - нацистское движение также заявляло претензию на универсализм. Посмотрим, как оно, пусть в качестве отрицательного главного персонажа, включалось в универсальный миф, как стремилось к универсальности, пусть не через любовь, а изнанку ее, через ненависть и убийство.
Какая бы наука ни исследовала проблему антисемитизма – я имею в виду, разумеется, настоящую, а не доморощенную идеологизированную науку, - она придет к одному результату: наука перед этим явлением беспомощна. Возможно, она укажет на ряд очевидных исторических, экономических, социальных, ментальных и прочих причин, по в конце концов придет к выводу о его иррациональности. Однако я полагаю, что дух повествования и на этот вопрос отвечает вполне убедительно. Фрейд где-то упоминает, что антисемитизм немцев, среди прочего, мотивируется и скрытым бунтом германцев-язычников против христианства, поскольку христианская вера в конечном счете - дитя иудейского монотеизма. Однако, по-моему, если об этом вообще можно говорить, мотив этот может, разнообразия ради, сопровождать неистовый марш разве что в качестве отдаленно звучащей арфы. Да и будь это так, то почему немцы протестовали против христианства, сиречь иудейства, именно в эти двенадцать лет, с 1933 до 1945 года? Так вот, вопрос этот вовсе не так абсурден, нежели кажется на первый взгляд. Да упасет нас господь от всякой обскурантистской мистики, от копания в глубинных слоях германской души, но факт остается фактом, что в течение всех столетий периода Нового времени проблема обращения с евреями, отношения к ним, или, выражаясь на обыденном языке, еврейский вопрос, был для Европы вопросом совести. Наболел, так сказать, как наболели революции Нового времени, среди которых самая запоминающаяся, французская, в конце концов уравняла евреев в их гражданских и юридических правах. Сам по себе такой законодательный акт значит еще не все, если только его не воспримет и не освятит собою дух повествования. Что я этим хочу сказать? То, что с этого времени активный антисемитизм действительно стал скандальным, и теперь уже выступал всякий раз в черных одеждах нарушителя договора. Достаточно бегло упомянуть здесь хотя бы о деле Дрейфуса или об аналогичном венгерском процессе - тисаэсларском, которые, каждый в меру своих масштабов, имели одно и то же воздействие: стали скандалом, гибко и четко разграничили силы мрака и света, ретроградности и прогресса, зла и добра. И если уж непременно искать глубинные психологические причины немецкого, нацистского антисемитизма, то я склонен усматривать их в неприятии немцами Просвещения, конкретно, французского Просвещения, в их бунте против него, по-видимому, черпавшем мощное актуальное содержание в поражении в Первой мировой войне и установленном после нее «мире».
Выше я уже намекал на то, что движение нацистов использовало более примитивные, по сравнению с большевиками, можно сказать, более откровенные средства. Простота - это ведь одновременно и упрощенность маски. Соблазнитель, Каин нашего времени есть тот, кто двигателем властного динамизма выбирает нарушение договора, то есть тот, кто желает попасть в повествование вопреки его духу; первым делом он возносит на знамя своего бунта антисемитизм - универсальный символ и ясный призыв связать себя узами сообщничества. Антисемитизм, таким образом, через преступление против евреев, есть преступление против действующего договора и против пока еще чуткой, чувствительной к этому договору души. Именно так объявило о своих притязаниях на универсальность нацистское движение, а с другой стороны, именно потому стало необратимым совершенное им жуткое преступление. Он нарушил тот договор, которым еще так недавно гордился дух, полагая его нерушимым. И с какой точки зрения ни рассматривать Холокост, дым его накрыл Европу длинной и мрачной тенью, а пламя его выжгло на небосклоне знаки, которые невозможно скрыть; и в этом сернистом свете дух повествования повторил однажды уже вписанные в скрижали слова; в этот кошмарно мерцающий свет вновь поместил древнюю историю, сделав притчу реальностью, наполнив жизнью вечную мистерию о страданиях человека. Освенцим, основное место действия Холокоста, на вечные времена стал собирательным именем нацистских лагерей, хотя, кроме него, существовали еще сотни других лагерей и хотя всем известно, что и в самом Освенциме терпели муки и погибали десятки тысяч людей нееврейской национальности.
Лишь вскользь я хотел бы коснуться здесь того, что имперский сталинский большевизм решился в конце концов ступить на тот же неевропейский варварский путь нарушения договора, каким прошел перед этим нацизм. И первым делом он намеревался продемонстрировать это, организовав «еврейский процесс», тем самым как бы надев на себя театральную маску, по которой все зрители и участники тут же узнают об основной цели и характере главного персонажа. К счастью - во всяком случае в этом конкретном отношении - заявление об истинном своем призвании сталинизм сделал довольно поздно. Но не следует думать, что повезло при этом только евреям, ибо любой, готовый идти до конца нарушитель договора, в своей готовности продемонстрировать планетарность своих намерений, редко удовлетворяется чем-либо меньшим, чем мировая катастрофа.
Еще раз хочу подчеркнуть: я не ставил своею целью - да это и невозможно, ибо бессмысленно, - взвешивать и сопоставлять сходства и различия нацистских и советских лагерей. Страдания не имеют мерки, несправедливость не знает градаций. Как ГУЛАГ, так и система нацистских лагерей были созданы с одной целью, и о том, что цель эта была достигнута, свидетельствуют миллио¬ны жертв. Что касается коллективной памяти, загадочного, но решительного в своем выборе духа повествования, и вопроса о том, почему выбор падает на этот, а не на другой лагерь, но так, что «этот» одновременно является и символом «другого», - некоторые объяснения я только что попытался найти. Как бы то ни было, решение относительно Освенцима сегодня кажется уже окончательным: повествование об Освенциме уже миновало ту стадию тайного интереса и видимого забвения, которую психоаналитическая школа называет термином «вытеснение». ГУЛАГ же, и в этом я убежден, при всем своем сходстве - иная история. Ни в коей мере я не хочу утверждать, что в нем было меньше греха, меньше ужасов, что он менее меня потрясает; однако - как больно осознавать это своеобразие! - нетленность зависит все-таки не от этого; насколько я чувствую, над этой историей духу повествования еще предстоит поработать, прежде чем отметить ее печатью окончательности и неизменности.
Приходится сожалеть, что не могу пощадить ни себя, ни вас, опустив следующее заключительное утверждение: я должен сказать, что у нас все еще нет стопроцентной уверенности в том, что о большевистских лагерях можно уже говорить в завершенном прошедшем времени.