Беседы Уильяма Голдинга. Комедия

Б а й л с. Хочу вас поругать.

Голдинг. За что?

Б а й л с. А за то, что вы сжигаете свои рукописи. Этого делать не надо.

Голдинг. Знаете, кто-то рассказывал мне, что где-то в Америке есть богатый университет, такой богатый, что по праздникам там запускают ракеты, а по будничным дням скупают у писателей все их бумаги, вплоть до железнодорожных билетов и ресторанных счетов. Вот такой именно университет я ищу, если набредете на него — сообщите мне сразу. Наверно, у них там — бесконечные ряды зеленых канцелярских шкафов — внизу, в подвале, — чтобы никакая бомба не достала, а в шкафах — полным-полно бумажных карнавальных шляп.

Б а й л с. Вы как-то высказали свое недовольство по поводу того, что все считают вас чертовски угрюмой личностью, но я должен заметить, что некоторые ваши очерки — юмористические — невероятно смешны.

Голдинг. Что ж, большое спасибо.

Б а й л с. Я серьезно говорю. (...) Вы написали несколько очень смешных вещей, но никто почему-то не упоминает об этом, вот что я хочу подчеркнуть. Критики замечают у вас только жесткий, горький юмор... Вы написали много смешного, собираетесь ли вы и дальше писать о смешном? Хочется ли вам писать комические вещи? Расскажите мне, что вы думаете о комедии.

Голдинг. Что я думаю о комедии? Я думаю, что взгляд у меня, наверно, антиаристотелевский — тот, что я сейчас попытаюсь высказать. Месяцев шесть назад один мой старинный приятель заявил: «Между тобой и твоими книгами — большой разрыв». А я ответил: «Черт побери, конечно, а ты как полагал?» А немного позже я услышал от Энн (жена Голдинга): «Дело в том, что ты никогда ке вкладываешь себя полностью в свои книги». И вот, прогуливаясь вдоль берега реки, я стал размышлять: «Что бы это могло значить?» И вдруг меня осенило: «Ну, конечно же, все это совпадает с собственным моим ощущением, что в каком-то смысле глупо было так уж принимать на веру Аристотеля, что от этой концепции надо отрываться. Ведь есть же возможность вместить все. Существуют — это очевидно — и романы, и пьесы, и другие вещи, в которые вошло все, в полном обьеме. Ничего хорошего из этого не получилось бы, но, быть может, вышел бы более резкий отпечаток моего ощущения жизни». Я ведь, вы знаете, много смеюсь.

Б а й л с. Верно.

Голдинг. И может статься, посреди громадной, зловещей вселенной, которую я изображаю, стоит крохотный, неприметный, довольно толстенький человек с В бородой и смеется, и этот смеющийся человечек — больше сродни вселенной, чем мрачный, изможденный человек, карабкающийся на скалы.

Б а й л с. Иными словами, вы чувствуете, что в книгах ваших немного недостает комического. Означает ли это, что вы собираетесь ввести в них комическое начало?

Голдинг. Нет, не означает. По-моему, дело здесь не в том, чтобы вводить то или другое. По-моему, суть в том, чтобы увидеть, что трагедия и комедия...

Б а й л с. Близнецы?

Голдинг. Гораздо больше. «Близнецы» — это просто одна из гнусных литературных метафор. Не близнецы они, а одно и то же существо.
Вспоминаю вот о чем: во время войны я лежал в госпитале, и к нам в палату привезли раненого — отделали его здорово, живого места на нем не было. Его oneрировали, а потом положили в нашу палату, и через какое-то время он стал приходить в себя. И пока он приходил в себя, он дышал жутко громко, устрашающе громко, потому что в горле у него была трубка. Потом все смолкло. А дышал он как-то очень смешно, звук был смешной, вот что главное. И при этом он все еще был без сознания, понимаете. Он в это время не страдал. И все, кто лежал в нашей палате, все время хихикали.
А затем вошла сестра, или это была санитарка, не помню, и вытащила у него из горла трубочку, и посадила его, прислонив к подушке. И тогда эти смешные звуки прекратились и раздались другие — точно его сейчас стошнит; у санитарки ничего не было, и она помчалась за тазиком. И вот мчится она с тазиком по натертому до глянца полу и, не добежав эдак пяти ярдов до его постели, падает со всего маха лицом вниз. А тазик взмыл вверх, пролетел по воздуху и опустился прямо на голову этого человека — и зазвенел! Дин-дин — вот так! И вся палата покатилась, хохот поднялся такой, что лопались швы.
И, конечно же, я узнал эту ситуацию, когда смотрел фильм «Большие гонки», где все подряд разбивают машины, сваливаются со скал и так далее. Смешной фильм, но опять же — весь он о боли и горестях. Я припоминаю, что сидел или, точнее, лежал тогда, на этой самой госпитальной койке и думал: «Ну что можно написать об этой палате?» И вдруг произошла эта история, И передо мной возникла совершенно законченная комическая ситуация с экстраординарной деталью: тазик падает человеку на голову. И звенит, как колокольчик. После этого я несколько лет ничего не писал — не мог.

                                                                    * * *

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img231.imageshack.us/img231/6353/comedtraged.jpg
http://img231.imageshack.us/img231/4522/comediak.jpg

В интернете:

Электронная версия здесь