Беседы Уильяма Голдинга. Ясность и техника

Примечание Байлса. Интервьюер телевидения Би-би-си беседовал с Голдингом вскоре после выхода романа «Свободное падение». Журналист повторил высказывание Сэмми Монтджоя (героя романа): «Отчасти искусство заключает в себе сообщение, но лишь отчасти. В остальном — это открытие». Затем он спросил: «Кем вы считаете себя: человеком, который       что-то сообщает или делает открытия?» Голдинг ответил: «Видите ли, я — живой человек. Завтра я стану в чем-то немножко иным, как и вчера был немножко иным. Взгляды мои меняются и будут меняться, пока я живу и воспринимаю жизнь. Не могу вам сказать с точностью, как соотносятся у меня оба эти начала в той или иной конкретной ситуации. Соотношение все время варьируется. В какой-то момент может возникнуть желание больше сообщить, чем открыть, — а в другой раз прилагаешь все силы, чтобы открыть нечто, сообщение отступает на задний план. И все же я — это может показаться вам странным — твердо верю, что искусство, не заключающее в себе сообщения, бесполезно. Нет, я не отрицаю, что такое произведение искусства может быть создано, но без сообщения оно останется бесполезным».

Б а й л с. Надо допустить хотя бы возможность двоякого ответа на этот вопрос, а именно: художник, у которого есть что сказать для блага — или предположительного блага — человечества, поставлен или должен быть поставлен перед моральным обязательством выражать свои мысли как можно доступнее, как можно яснее. Или, проще говоря, что художник не имеет права — на котором настаивал Т. С. Элиот в «Бесплодной земле» и других книгах — требовать, чтобы читатель, желающий понять его, освоил его особый словарь и приобрел доступные лишь посвященным знания. Как вы воспринимаете эти вопросы о моральном долге и ясности изложения?

Голдинг. Мне кажется, в наши дни дело обстоит так, что любая мысль, которая не стоит того, чтобы ее высказывали, может быть высказана с предельной ясностью, а все, что стоит говорить, может быть донесено до людей лишь в особой манере мышления. Это такая манера мыслить, которая задевает сознание человека на разных уровнях и внушает ему; «Послушай-ка, это тебе не реклама кока-колы и не заявление сената, президента, королевы и т. п.; это — особым образом связанная между собой система сообщений, адресованных тому, кто сможет в них разобраться».
Я не слишком ясно выражаю все это. Наверно, я вот что хочу сказать: от ясности толку немного, потому что ясных высказываний никто не слышит. Любой может сказать: «Нельзя пить, когда ведешь машину. Пей кофе». Но ведь эта истина даже близко не касается причин, по которым люди пьют, когда ведут машину. Вы сами знаете, что единственный способ подействовать на тех, кто пьет за рулем, — это не разговаривать о вреде пьянства за рулем, а поставить человека в ситуацию, при которой он начинает понимать сам процесс происходящего, причем это может быть понимание эмоционального, а не интеллектуального свойства.

Б а й л с. Считаете ли вы, что если художнику есть что сказать для блага человечества, то он в какой-то мере обязан высказываться как можно яснее, каким бы сложным ни было содержание его слов, либо, по вашему мнению, он имеет право заявить: «Почему бы вам не освоить мой язык?»

Голдинг. Не думаю, что он может сделать такое предложение, хотя бы потому, что никто не будет этот язык осваивать, если только не захочет сам. Если сложность языка писателя возникает как результат хода его мыслей, если люди захотят освоить этот язык — что же, тогда он достигает успеха. Но если он просто впадает в сложность, пытаясь разъяснить сложное, а всем на это наплевать — ну, значит, он никуда не годится.
Все это неразложимо. Нельзя подвергнуть все это доскональному анализу, расставить по полочкам — слишком много места занимают здесь такие понятия, как «ощущение» или «в данный момент это так». Возьмем самый простой пример: когда вы развертываете сюжет, одно из технических средств заключается в том, чтобы немного недосказать. Потому что если вы подождете до соответствующей главы, то читатель воскликнет: «Боже мой, вот оно что! Автор ничего не сказал, а оказывается, вот что произошло!» — и сила этого сообщения в десять раз превосходит прямое: «А затем он пошел и сделал то-то».
Это — вопрос техники, за которую автор несет ответственность, ибо он стремится что-то высказать, стремится на кого-то воздействовать, и это его намерение, чувство ответственности дают ему право говорить: «Я должен дурачить читателя в течение всего этого срока, потому что в конце я его так стукну, что он едва опомнится, вот увидите, как я его стукну. Потому что в этом месте читателя надо стукнуть как следует».

                       

 

Вот почему этот самый вопрос о сложности и ясности так запутан. Все это действительно в воле писателя. Вот если отправляют с поручением посла, то, несомненно, вручая ему мандат, говорят: «Вам разрешено сказать то-то и то-то в таких-то пределах, потому что вы выполняете ответственную задачу». А писатель должен сказать: «Я стараюсь сообщить нечто важное, и, если мне придется поморочить этого человека, чтобы затем, в нужный момент, двинуть его в живот, — я это сделаю. А если он и разозлится, что я его не предупредил, значит, я говорю не для него». Ведь он не писатель, а именно читатель. А читатель владеет секретами магии или должен ими владеть. Есть в этом какой-либо смысл?

Б а й л с. Именно это, этими словами я сказал бы по поводу всеобъемлющей, уходящей за пределы книги иронии ваших финалов — того, что Гиндин (критик) настойчиво именует «трюками». Упрямо называть трюком неожиданные иронические повороты в финале в ваших романах значит совершенно не понимать существа дела, которое вы сейчас излагали.

                                                               * * *

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img686.imageshack.us/img686/5397/inscription.png
http://img686.imageshack.us/img686/4531/gauguins.jpg

В интернете:

Электронная версия здесь