Толпы

Средняя оценка: 8 (2 votes)
Полное имя автора: 
Клод Леви-Стросс

Безжалостный и возмущенный взгляд европейца, гуманиста и этнолога, на невероятную для француза индо-пакистанскую постколониальную действительность пятидесятых годов, почти неотличимую от концлагеря. Еще одно запредельное измерение человечности.

                                                                    * * *

               

 

Мы привыкли соотносить наши высшие материальные и духовные ценности с жизнью города, будь то мумифицированные города Старого Света или же эмбриональные города Нового Света. Крупные города Индии составляют некое исключение, и тот факт, что город здесь сведен к простейшей форме и представляет скопище индивидуумов, цель которых состоит в том, чтобы толпиться многомиллионной массой, независимо от условий жизни, вызывает у нас чувство стыда и вины. Мусор, беспорядок, толчея, разруха, трущобы, грязь, нечистоты, дерьмо, моча, гной, выделения и пот — все то, от чего, казалось бы, должна защищать городская жизнь. Все, что мы ненавидим, от чего пытаемся отгородиться любой ценой. Эти побочные продукты совместного существования здесь можно обнаружить не только на окраинах города; скорее, они создают естественную среду, обеспечивающую городу благополучие. На улице, на тротуаре или в переулке человек чувствует себя как дома; там он сидит, спит, там добывает себе пищу, пусть даже на липкой помойке. Улица не отталкивает, а, напротив, приобретает все особенности его жилища, пропитанного потом и выделениями, истоптанного и использованного множеством людей.
Каждый раз, выходя из моего отеля в Калькутте, со всех сторон окруженного коровами, окна которого служат насестами для  грифов-стервятников,  я  становлюсь центром пантомимы; этот спектакль можно было бы назвать комичным, если бы он не вызывал во мне столько жалости. В нем можно выделить несколько сцен, в каждой из которых главную роль играет другой персонаж:
чистильщик обуви бросается к моим ногам;
маленький мальчик бежит и гнусаво умоляет: "One anna, papa, one anna! [Одну анна, папа, одну анна (англ.); анна -   индийская монета];
калека, почти голый, чтобы было лучше видно его культи;
сводница: british girls, veri nice... [Английские девочки, очень милые (англ.)];
торговец флейтами;
носильщик из нью-маркет, который умоляет, чтобы я все купил, не потому, что он заинтересован в продаже товара, а лишь потому, что на анна, заработанные за ношение за мной покупок, он сможет купить себе еды. Он с таким жаром перечисляет все имеющиеся в наличии товары, как будто они предназначены для него самого: "Sitcases! Shirts? Ноsе?"... ["Чемоданы? Сорочки? Чулки?" (англ.)]
И, наконец, целая труппа второстепенных актеров: наемщики рикш, gharries [Наемный экипаж (в Индии)] и такси. Такси стоят вдоль тротуара. Но кто знает? Может быть, я такая важная персона, что не желаю их замечать... Я уже не говорю о когорте торговцев, владельцев магазинов, разносчиков, для которых ваше появление является предвестием рая, ибо, может быть, вы у них что-нибудь купите.
Пусть тот, кто хотел бы посмеяться или разгневаться, спохватится, воздержавшись от святотатства. Бессмысленно осуждать эти гротескные жесты и фарсовые приемы и грешно их высмеивать, вместо того чтобы распознать в них клинические проявления агонии. Только страх перед голодом диктует эти жесты отчаяния. Голод гонит толпы из сел, приведя к тому, что в течение нескольких лет число жителей в Калькутте увеличилось с двух до пяти миллионов; голод сбивает в кучу беглецов в тупиках железнодорожных станций, и из окон вагона их можно видеть спящими прямо на платформах, закутавшимися в белые хлопчатобумажные ткани, которые сегодня служат им одеждой, а завтра станут саваном. Голод придает трагическую силу глазам нищего, когда он встречается с нами взглядом, находясь по ту сторону металлической решетки вагона первого класса, которая — равно как и вооруженный солдат на ступеньках вагона — должна оградить нас от этой немой мольбы, что могла бы превратиться в вопль отчаяния и злобы, если бы сострадание путешественников, более сильное, чем осторожность, не оправдывало надежд этих несчастных, ожидающих подаяния.
Европеец, живущий в Южной Америке, изумляется, наблюдая непривычные соотношения между человеком и его географическим окружением. Всевозможные обстоятельства человеческой жизни являются постоянным, неисчерпаемым предметом его размышлений. Но отношения между отдельными людьми не приобрели здесь какой-то новой формы, они остались такими же, какими были всегда и везде. В Южной Азии происходит обратное: может показаться, что здесь человек лишился возможности что-либо требовать от мира и от другого человека.
Кажется, что повседневная жизнь противоречит самому понятию человеческих взаимоотношений. Вам предлагают абсолютно все, берутся исполнить любое ваше желание, обещают компетентность любого уровня при полном отсутствии каких бы то ни было возможностей все это осуществить. Таким образом, вас сразу вынуждают отрицать наличие у другого человека чести и достоинства, которые предполагают доверие, соблюдение договоренности и способность выполнять свои обязательства. Мальчики-рикши предлагают отвезти вас в любое место, хотя совершенно не знают дороги. Как тут не воспылать праведным гневом и — несмотря на угрызения совести, удерживающие от того, чтобы сесть в их повозку и позволить себя везти, — не отнестись к ним как к животным, коль скоро они вынуждают вас к этому своим животным отсутствием ответственности.
Всеобщее попрошайничество потрясает еще больше. Не осмеливаешься просто посмотреть кому-то в глаза, как это обычно делается при общении с человеком, поскольку малейшая задержка взгляда будет воспринята как слабость, как уступка чьей-то мольбе. Интонация нищего, который взывает: "Сахиб", удивительно похожа на ту, какую мы используем, когда ругаем ребенка, сначала повышая голос, а потом понижая его на последнем слоге. Этот нищий будто бы произнес: "Ведь это очевидно, это же сразу бросается в глаза, разве, стоя перед тобой и униженно прося милостыни, я уже самим этим фактом не обязываю тебя? О чем же ты думаешь? Где твоя голова?". Фактическая ситуация раскрывается с такой полнотой, что это уже трудно назвать попрошайничеством. Нет ничего, кроме констатации объективного положения вещей, естественных отношений между ними и мной, отношений, предполагающих подаяние как само собой разумеющееся с той неотвратимостью, которая связывает в физическом мире причину и следствие.

 

И здесь я вынужден отказать своему визави в человеческом достоинстве, хотя очень бы хотелось обратного. Все основные ситуации, определяющие отношения между людьми, фальсифицированы, правила социальной игры — сплошное мошенничество; нет никакой возможности начать все заново, даже если бы мы захотели отнестись к этим несчастным как к равным себе и восстали бы против этой несправедливости: они не хотят быть равными, они умоляют, просят, заклинают, чтобы вы подавили их своим превосходством, поскольку именно углубление этой пропасти между ними и вами дает им надежду на то, что им перепадут какие-то крохи (англичане уместно называют это bribery [Вымогательство, подкуп; плата за привилегию]), и их будет тем больше, чем более далекими будут ваши взаимоотношения; чем выше будет пьедестал, на который они вас поставят, тем большей будет их надежда, что та мелочь, о которой они вас просят, окажется чем-то ценным. Они не требуют права на жизнь; сам факт, что им удалось выжить, кажется им незаслуженной милостью, едва ли окупаемой их преклонением перед сильными мира сего.
Поэтому они и не помышляют о равенстве. Однако даже от человеческих существ невозможно вынести этого постоянного напора, этой неугасающей изобретательности в желании вас обмануть, "поймать" вас и что-нибудь заполучить обманом, хитростью или воровством. Но как же сохранить твердость! Ведь все это — разновидности молитвы, и в этом вся безысходность ситуации. Именно потому, что их изначальная позиция по отношению к вам — это позиция молитвы, даже тогда, когда они вас обворовывают, и потому, что ситуацию эту вынести совершенно невозможно, я не могу — хотя и стыжусь этого — противиться искушению сравнить беженцев, вопли и плач которых перед дверями резиденции премьер-министра слышны сквозь окна моего отеля (а им бы следовало выгнать нас из наших номеров, где поместилось бы множество их семейств), с черными воронами с пепельной каймой на шее, беспрерывно каркающими на деревьях в Карачи.
Этот отказ от человеческих взаимоотношений сначала кажется непостижимым для разума европейца. Мы привыкли воспринимать противоречия между классами в категориях борьбы или напряженности, предполагая, что первичная — или идеальная — ситуация способствовала разрешению этих противоречий. Но здесь слово "напряженность" лишено всякого смысла. Нет никакой напряженности, поскольку все, что могло напрягаться, уже давно сломалось. Разделение существует с самого начала, никогда не было "хороших времен", к которым можно апеллировать, пытаясь обнаружить то, что от них осталось, или стремиться вернуть эти времена; и лишь одно можно сказать с уверенностью: все эти люди, которых мы встречаем на улице, гибнут. Можно отдать все, что у тебя есть, — но хватит ли этого, чтобы удержать их хоть на мгновение на гладкой наклонной поверхности?
А уж если мы желаем мыслить категориями напряженности, то получим картину не менее мрачную. Ведь тогда мы вынуждены признать такую степень напряженности, при которой достижение равновесия становится невозможным: в рамках существующей системы ситуация неотвратима, если только не уничтожить саму эту систему. С самого начала ты оказываешься в неустойчивом положении по отношению к просителям, которых надо оттолкнуть не потому, что ты презираешь их, но потому, что они унижают тебя, воздавая тебе почести, желая, чтобы ты был более величественным и могущественным, а причиной всему этому странное убеждение, что самый простой способ улучшения их судьбы — это стократное улучшение твоей судьбы. Вот когда становятся понятными истоки так называемого азиатского коварства! Эти костры, эти казни, эти пытки, эти хирургические инструменты для нанесения неизлечимых ран, — разве не являются они следствием той жестокой игры облагораживания мерзости отношений, когда униженные возносят тебя для того, чтобы возвыситься самим? Пропасть между чрезмерным довольством и безмерной нищетой разрывает границы человеческого. В результате получается общество, в котором обездоленные ведут растительное существование в надежде получить все (какими же восточными оказываются фантазии "Тысячи и одной ночи"!), а те, которые жаждут всего, ничего не дают взамен.

  (окончание здесь http://pergam-club.ru/book/6125 )

                                                                     * * *

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img697.imageshack.us/img697/783/indi4.jpg
http://img697.imageshack.us/img697/4771/indi1i.jpg
http://img697.imageshack.us/img697/2958/indi8.jpg
http://img697.imageshack.us/img697/3998/indi5.jpg
http://img697.imageshack.us/img697/130/indi10.jpg

Информация о произведении
Полное название: 
Толпы
Дата создания: 
1950-е годы
История создания: 

Глава 15 книги "Печальные тропики"