Толпы (окончание)

Средняя оценка: 8 (2 votes)

В этих условиях стоит ли удивляться, что здесь взаимоотношения между людьми несоизмеримы с теми, которые, по нашим представлениям (часто иллюзорным) характерны для западной цивилизации; они кажутся нам или нечеловеческими, или же недочеловеческими, подобными тем, которые мы наблюдаем у детей. Этот несчастный народ в чем-то действительно похож на детей, начиная с их учтивых взглядов и улыбок. Поражает равнодушие всех этих людей, сидящих и лежащих где придется, к правилам поведения и хорошего тона, а также пристрастие к украшениям и безделушкам — наивные и добродушные нравы людей, которые гуляют, держась за руки, мочатся привселюдно и втягивают сладковатый дым из своих chilam [чашечка кальяна или наргиле, в которую засыпается табак или древесный уголь; табак или табачная смесь для курения, а также курение]; не менее удивительны магический престиж разного рода свидетельств и дипломов и та всеобщая убежденность, что все возможно, с какой извозчики (да и вообще все, кого вы нанимаете) стремятся получить непомерную плату, впрочем, тут же удовлетворяясь четвертью или одной десятой запрошенной суммы. Однажды губернатор Восточной Бенгалии через своего переводчика спросил аборигенов, живущих в предгорьях Читтагонга, которые страдали от болезней, недоедания и нищеты и к тому же жестоко преследовались мусульманами: "На что жалуетесь?". Они долго раздумывали и ответили: "На холод". Любой европеец в Индии, хочет он того или нет, окружен значительным количеством людей, прислуживающих ему во всем, так называемых bearers [носильщик (англ.)]. Не знаю, объясняется ли это желание прислуживать сущестовованием каст, традиционным неравенством или же требованиями колонизаторов, но униженность этих людей вскоре создает  невыносимую атмосферу. Они расстелились бы вам под ноги, чтобы уберечь вас от хождения по полу, они готовы десять раз в день предложить вам ванну, как только вы вытерли нос, поели фруктов или испачкали пальцы. Они неустанно кружат возле вас, умоляя о приказаниях. Есть нечто эротическое в этом желании покоряться. И если ваши привычки не отвечают их ожиданиям, если вы не ведете себя во всех ситуациях точно так же, как прежние британские хозяева, — их мир рушится. Как это без пудинга? Ванна после обеда, а не до обеда? Неужели больше нет Бога?... Я тут же уступаю, отказываюсь от своих привычек, от более заманчивого выбора. Я буду есть грушу, твердую как камень, если отказом от ананаса смогу оплатить моральное спасение человеческого существа.
Несколько дней я жил в "Circuit House" в Читтагонге, в деревянном дворце в стиле швейцарского шале, где занимал номер площадью девять на пять метров и высотой около шести метров. В этом номере было двенадцать электрических выключателей: лампа на потолке, ночники, лампы на стенах, в ванной, в dressing room [Туалетная комната (англ.)], возле зеркала, тумблер для вентиляторов и т.д. Разве это не страна бенгальских огней? Благодаря этому электрическому разврату, я, как какой-то махараджа, ежедневно наслаждался созерцанием своего личного фейерверка.
Однажды в нижней части города я остановил автомобиль, предоставленный в мое распоряжение управляющим округа, перед парикмахерским салоном с весьма солидной рекламой: Royal Hair Dresser, High class cutting [Великолепная укладка волос, Высококлассная стрижка (англ.)] и т.д., и решил войти. Шофер посмотрел на меня с изумлением: "How can you sit there" [Как вы сможете там сесть? (англ.)]. И действительно, разве не пошатнулся бы его престиж, если бы Господин унизил себя и его, сев рядом с людьми его расы? Раздосадованный, я поручил ему организацию ритуала стрижки высшего существа. В результате — час ожидания в автомобиле, пока парикмахер избавлялся от своих клиентов и собирал инструменты, а затем совместное возвращение в "Circuit House" в нашей машине. Едва мы добрались до номера с двенадцатью выключателями, bearer приготовил ванну, чтобы я смог сразу после стрижки смыть с себя пятна, оставленные теми услужливыми руками, которые прикасались к моим волосам.
Такие обычаи прочно укоренились в стране, традиции которой побуждают каждого называть себя королем по отношению к другим, если только ему удается найти или сотворить низшего, чем он сам. Bearer будет относиться к человеку, выполняющему самые низкие виды услуг, так, как, по его мнению, должен к нему относиться я. Находящиеся в услужении принадлежат к scheduled castes [Внесенные в перечень касты (англ.)], то есть к самым низким кастам, "записанным", по выражению представителей британской администрации, взявшей их под защиту, поскольку обычай практически отказывал им в праве считаться людьми. И действительно, разве это люди — эти подметальщики и уборщики нечистот, вынужденные, выполняя эту двойную функцию, целыми днями сидеть на корточках и метелкой без ручки сметать пыль в прихожих номеров или же стучать пальцами в двери туалетов и взывать к тем, кто их занимает, чтобы те побыстрее разобрались с той чудовищной конструкцией, которую англичане называют удобствами; как крабы, они непрерывно снуют по двору, но, тем не менее, находят способ утвердить какие-то свои прерогативы и обрести какие-то права посредством похищения у господина части его субстанции.

   

 

Помимо независимости и времени, необходимо что-то еще, чтобы искоренить эти навыки услужливости. Я понял это однажды в Калькутте, выйдя из Star Theater после просмотра национального бенгальского спектакля на мифологическую тему под названием "Урваши". Это было на следующий день после моего приезда, и я, несколько растерявшись в незнакомой части города, позволил чете местных жителей первыми остановить единственное проезжающее мимо такси. Однако шофер расценил ситуацию по-своему; во время оживленного разговора между ним и его клиентами, в котором он несколько раз с нажимом повторил слово сахиб, он упрекал их в неприличном соперничестве с белым человеком. Семейство со сдержанным недовольством двинулось пешком, а в такси сел я; возможно, шофер надеялся на более щедрые чаевые; однако, насколько мне позволило понять мое знание бенгальского языка, речь шла совсем о другом — о традиционном порядке, который следовало уважать.
Я был совершенно обескуражен, поскольку именно в этот вечер у меня возникла иллюзия, что мне удалось преодолеть определенные барьеры. В этом огромном облупившемся зрительном зале, который чем-то напоминал ангар, я был единственным иностранцем, но все же мне удалось слиться с местной публикой. Эти достойные коммерсанты, чиновники, служащие — некоторые в обществе своих жен, очаровательная серьезность которых свидетельствовала о том, что они часто бывают в подобных местах, — относились ко мне с равнодушием, приносящим облегчение после неприятных переживаний в течение дня. Хотя их отношение было негативным, а может быть, именно поэтому, между нами создалась атмосфера тайного братства. Пьеса, из которой мне удалось понять лишь отдельные эпизоды, была некой смесью Бродвея, Шатле и "Прекрасной Елены". В ней были комические сцены, сцены с прислугой и патетические любовные сцены. Отвергнутый любовник жил, как отшельник в Гималаях; бог с испепеляющим взглядом, вооруженный трезубцем, защищал его от усатого генерала; была еще группа девушек, из которых одна половина выглядела нищенками, а другая — драгоценными тибетскими статуэтками. В антрактах подавался чай и лимонад в чашах, которые после использования тут же разбивали, как было принято еще четыре тысячелетия назад в Хараппе, где до сих пор можно найти сохранившиеся черепки. В то же время через репродукторы передавалась фривольная, темпераментная музыка — нечто среднее между китайскими песенками и пасодоблями. Присматриваясь к маневрам молодого танцора, легкий костюм которого не скрывал волос на теле, двойного подбородка и пышных форм, я вспомнил одну фразу, прочитанную несколько дней тому назад в литературной рубрике какой-то местной газеты; я приведу ее здесь в оригинале, чтобы не потерять невыразимый привкус англо-индийского языка: "... and the young girls who sigh as they gaze into the vast blueness of the sky, of what are they thinking? Of fat, prospererous suitors..." ["... и юные девушки, которые вздыхают, пристально всматриваясь в безбрежную синеву неба, о чем они думают? О богатых, толстых поклонниках..."]. Эта ссылка на "толстых поклонников" удивила меня, но присмотревшись к красавцу-герою, который демонстрировал на сцене свой живот с многочисленными складками, и вспомнив изголодавшихся попрошаек, которых я вновь встречу у своих дверей, я вдруг ясно понял эту поэтическую оценку толстого тела в обществе, сжившемся с голодом. Англичане в конце концов усвоили, что самое верное средство утвердиться в ранге сверхлюдей заключается в том, чтобы убедить аборигенов, будто вам необходимо гораздо больше пищи, чем обычному человеку.
Во время путешествий по предгорьям Читтагонга на бирманской границе в компании брата одного раджи, который стал государственным чиновником, меня поразила та настойчивость, с которой он заставлял свою прислугу меня кормить: на рассвете palancha, то есть чай в постель (если можно было назвать постелью гибкие плетеные подстилки из бамбука, на которых мы спали в хижинах). Двумя часами позже — основательный breakfast [Завтрак (англ.)]; затем — прием пищи в полдень, обильный полдник около пяти часов и, наконец обед. Все это в деревнях, население которых дважды в день питается рисом и вареной тыквой, а самые богатые позволяют себе еще соус из перебродившей рыбы. Вскоре я уже не мог этого выдержать — ни физически, ни морально. Мой спутник, буддийский аристократ, который был воспитан в англо-индийском колледже и гордился своей родословной, насчитывающей сорок шесть поколений (он называл свой очень скромный бунгало "мой дворец", поскольку в школе его научили, что так называется место, где живет наследный принц), был изумлен и даже слегка разгневан моей умеренностью. "Don’t you take five times a day?" ["Разве Вы не едите пять раз в день?" (англ.)]. Нет, я не ем пять раз в день, особенно среди людей, умирающих от голода. Этот человек, который никогда не видел никаких других белых, кроме англичан, засыпал меня вопросами: что едят во Франции? что входит в меню? какие перерывы между принятиями пищи? Я пытался отвечать ему так же, как это делает старательный абориген, отвечая на вопросы этнографической анкеты, и при каждом ответе я осознавал, какое это потрясение для него. Изменялась вся его концепция мира: белый мог быть просто обычным человеком.
А ведь совсем немногое требуется, чтобы создать здесь человеческие условия. Вот ремесленник устраивается на тротуаре, разложив несколько кусков металла и инструменты, — он занимается мелкими работами и зарабатывает таким образом на то, чтобы содержать себя и свою семью. Но какое это содержание? В кухнях на открытом воздухе на огне жарятся кусочки мяса на палочках; молоко стоит в конусообразных сосудах, полоски из листьев, скрученные в спирали, служат для заворачивания порций бетеля, золотые зерна пшеницы пекутся в горячем песке. Ребенок приносит в миске немного чечевицы, и мужчина покупает у него количество, умещающееся в столовой ложке; он тут же садится на корточки, чтобы ее съесть, в позе, выражающей такое же равнодушие к прохожим, как и та, в какой он мочится. В дощатых павильонах бездельники проводят целые часы, попивая чай, забеленный молоком.

   

 

Здесь так мало нужно для жизни: немного пространства, немного пищи, немного веселья, немного инструментов, — жизнь умещается в носовом платке. Зато, по-видимому, здесь много души. Это чувствуется в оживленности улицы, в пытливости взглядов, в жарких спорах по любому поводу, в вежливости улыбок, которыми встречают иностранцев, приветствуя их в мусульманских кварталах традиционным "салам" и касаясь пальцами лба. Чем же еще можно объяснить ту легкость, с которой эти люди занимают свое место в мире? Это действительно цивилизация молитвенного коврика, который символизирует мир, или квадрата, нарисованного на земле и обозначающего место для отправления культа. Брадобреи, цирюльники, писари, ремесленники живут на улице, каждый в мире своего маленького ларька, спокойно выполняя свою работу среди роя мух, прохожих и шума. Чтобы выстоять, нужна крепкая и личная связь с миром духа, и, вероятно, тайна ислама и других религий этой страны заключается в том, что каждый постоянно чувствует присутствие своего Бога.
Я помню одну прогулку вдоль берега Индийского океана, это было в Клифтон Бич, недалеко от Карачи. Пройдя километр вдоль песчаных холмов и болот, я очутился на темном пляже, в тот момент пустом, но в праздничные дни переполненном людьми, приезжающими сюда в повозках, запряженных верблюдами, которые по воскресеньям наряднее, чем их владельцы. Океан был зеленовато-белым. Солнце садилось, и казалось, что блеск моря и песка отражается в темном небе. Какой-то старик в тюрбане сымпровизировал небольшую собственную мечеть, использовав два металлических стула, позаимствованных в ближайшем трактире, где жарился кебаб. Он был один на берегу моря, и он молился.