Стаканчик рому

Средняя оценка: 9 (1 vote)
Полное имя автора: 
Клод Леви-Стросс

Руссоистские размышления этнографа о специфике человеческих культур, природе социальности и экзистенциальном конфликте, знакомом, в принципе, не только исследователю первобытных племен, но каждому, кто отвергает общество, в котором поселила его судьба.

 

                         

                                                                    * * *

 

Рассказанная история оправдывается только одним: она служит иллюстрацией того, как может исказиться взгляд путешественника под продолжительным воздействием ненормальных условий жизни. Но возникает вопрос: как этнографу разрешить противоречие, являющееся следствием его выбора? У него в распоряжении его собственное общество; почему же он решает пренебречь им, но в то же время по отношению к другим обществам - выбранным среди наиболее отдаленных и наиболее отличных от собственного - сохранять терпение и преданность, в которых он решительно отказывает соотечественникам? Не случайно, что этнограф редко остается нейтральным по отношению к собственной группе. Если он миссионер или чиновник, то можно сделать вывод, что он таким образом согласился отождествить себя с существующим порядком вещей и посвятил себя его пропагандированию; но если он выполняет свою работу в качестве ученого, представителя университета, то вполне вероятно, что в его прошлом можно найти объективные факторы, свидетельствующие о его неприспособленности к обществу, в котором он родился. Взяв на себя эту роль, он искал то ли возможности примирить на практике свою принадлежность к определенной группе с той дистанцией, которую он по отношению к ней сохранял, то ли просто способа использовать уже существующее состояние оторванности от группы, чтобы облегчить себе сближение с иными обществами, путь к которым он уже прошел наполовину.
В любом случае, если он честен перед самим собой, он должен будет признать тот факт, что его влечение к экзотическим обществам - тем большее, чем они экзотичнее, - не имеет собственного основания: оно обосновано презрением и даже враждебностью, вызванными в нем традициями, преобладающими в его собственной среде. Этнограф, охотно подрывающий устои своей собственной традиции и революционно настроенный по отношению к ней, выказывает уважение, граничащее с консерватизмом, если речь заходит об обществе, резко отличающемся от его собственного. Следовательно, есть в этом нечто большее и нечто иное, чем обычная строптивость. Я знаю этнографов-конформистов, но причина их конформизма во вторичной ассимиляции их собственного общества с теми группами, которые они изучают. Их снисходительность всегда склоняет их к этим последним, и если они оставляют свою прежнюю непримиримую позицию по отношению к своему обществу, то только потому, что делают еще одну уступку иным культурам, трактуя собственное общество так, как следует, по их мнению, трактовать любое общество. Нельзя избежать этой дилеммы: либо этнограф связан со своей группой, и тогда все другие могут пробуждать в нем только мимолетный интерес, никогда не свободный от определенной доли неприятия, либо он способен полностью посвятить себя иным группам, но тогда его объективность будет неполной, поскольку, даже стремясь сохранить объективность, он, желая того или нет, вынужден отдалиться по крайней мере от одной культуры. Тем самым он совершает тот же грех, в котором обвиняет тех, кто отказывает ему в приоритетности его выбора.
Эти сомнения впервые овладели мной во время моего вынужденного пребывания на Антильских островах, описанного в начале этой книги. На Мартинике я посетил завод по производству рома. Это было примитивное и запущенное производство, где применялась та же технология, что и в XVIII веке. В отличие от него, фабрики пуэрториканской компании, которая обладает чем-то вроде монополии на всю продукцию из сахарного тростника, напоминали огромные резервуары из белой эмали и хромированной арматуры. И тем не менее ром с Мартиники, который дегустируют прямо из старых деревянных бочек с осадком на дне, мягок и ароматен, в то время как ром из Пуэрто-Рико вульгарен и резок на вкус. Не придают ли мягкость напитку именно нестерильность, именно тот осадок, который появляется вследствие архаичной системы производства? Этот контраст представляется мне парадоксом цивилизации, привлекательность которой в сущности связана с осадком, который несет с собой ее течение, причем мы не в состоянии противостоять неизбежной очистке этого осадка. Мы дважды правы, но вынуждены признаться, что заблуждаемся. Мы правы, когда действуем разумно и стараемся увеличить производство, а также снизить собственные затраты, но мы правы и тогда, когда симпатизируем несовершенству, которое стараемся устранить. Жизнь в обществе основана на уничтожении того, что придает ей аромат. Кажется, что это противоречие исчезает, когда мы переходим от рассуждений о собственном обществе к размышлениям о других, отличных от нашего. Поскольку мы вовлечены в жизнь нашего общества, мы так или иначе являемся участниками процесса. Независимо от нашего желания, наше положение обязывает нас действовать определенным образом. Когда речь идет о других обществах, все меняется: объективность, невозможная в первом случае, становится дарованной нам привилегией. Там, где мы зрители, а не актеры в драме происходящих перемен, мы с большей легкостью можем оценивать становление и прошлое, так как это лишь предлог для эстетического созерцания и интеллектуальных размышлений, не отягощающий нас нравственным беспокойством.

 

Рассуждая таким образом, я в какой-то мере сумел прояснить это противоречие: указал его источники и попытался объяснить, как мы приспосабливаемся к нему.
Разумеется, я не разрешил его. Но действительно ли это противоречие неизбежно? Так утверждают, чтобы на этом основании нас осудить. Обнаруживая своим выбором склонность, которая влечет нас к общественным и культурным формам, принципиально отличающимся от наших собственных, а значит, заставляет переоценивать одни из них и недооценивать другие, мы якобы расписываемся в своей непоследовательности. Ведь мы можем заявить, что иные общества представляют ценность только в той мере, в какой они опираются на ценности нашего общества, побудившего нас к поискам. Поскольку мы все еще неспособны освободиться от социальных установлений, которые нас сформировали, наши попытки отстраненного взгляда на различные общества, включая и наше собственное, остаются стыдливым признанием превосходства этого последнего над всеми остальными.
За аргументацией этих благонамеренных апостолов скрывается лишь праздный каламбур: они хотят представить собственную мистификацию как альтернативу мистицизму, который нам ошибочно приписывается. Этнографические или археологические данные свидетельствуют, что некоторые ныне существующие или уже погибшие цивилизации еще могут или могли решать определенные задачи лучше, чем мы, несмотря на то, что мы усиленно старались получить те же результаты. Я ограничусь только одним примером: всего лишь несколько лет назад мы узнали те физические и физиологические принципы, на основе которых одеваются и строят свои жилища эскимосы, и поняли, наконец, что именно эти, долгое время неизвестные нам принципы, а не привычка или особенности организма, позволяют им жить в суровых климатических условиях. Эти принципы настолько естественны, что вполне понятно, почему так называемое усовершенствование одежды эскимосов, введенное путешественниками, оказалось неуместным и бессмысленным. Решение аборигенов было совершенным, и чтобы в этом убедиться, нам не хватало только понимания теории, лежащей в его основе.
Но не в этом заключается основная трудность. Когда мы беремся судить о достижениях социальных групп в контексте целей, сравнимых с нашими, иногда стоит преклонить голову, признавая превосходство этих групп; но, вместе с тем, мы присваиваем право судить, а значит порицать иные цели, не совпадающие с теми, которые апробированы нами. Тем самым мы закрепляем за нашим обществом, его традициями и нормами привилегированное положение: ведь наблюдатель, происходящий из другой общественной группы, может оценивать те же примеры совершенно иным образом. Как же в этих обстоятельствах мы можем утверждать, что наши исследования строго научны? Чтобы занять действительно объективную позицию, мы должны удержаться от всяких суждений такого рода. Придется признать, что из всего спектра доступных возможностей каждое человеческое общество выбрало свой собственный путь, и эти пути несравнимы между собой: каждый из них по-своему правильный. Тогда возникает новая проблема: если в первом случае мы были на грани обскуратизма, порицая то, что нам чуждо, то сейчас нам грозит уклон в сторону эклектизма, запрещающего нам критиковать что-либо в какой бы то ни было культуре, пусть даже это будет жестокость, несправедливость и нищета, против чего, как правило, протестует именно то общество, которое само страдает от тех же пороков. Ведь если мы смиримся с этими бедами, возникающими в другом обществе, у нас не будет права бороться с ними и в своей собственной стране.
Таким образом, за противоречием между двумя позициями этнографа: критической для собственной культуры и конформистской для любой иной, - скрывается другая проблема, перед которой он еще более безоружен. Если он хочет быть причастным к исправлению своего собственного общественного строя, он должен последовательно в любой культуре осуждать условия, подобные тем, с которыми борется у себя, - но тогда он утрачивает свою объективность и беспристрастность. И наоборот, отстраненность, которой от него требуют принципы нравственности и научной объективности, не позволяет ему критиковать собственное общество, коль скоро он как исследователь не желает никого осуждать, чтобы иметь возможность изучать всех. Оставаясь на позициях своей культуры, он лишается возможности понять других, а желая понять всех, он автоматически отрекается от попытки что-либо изменить.
Если бы противоречие было неизбежным, этнографу не пришлось бы колебаться при выборе альтернативы: он - этнограф и хочет быть им, так пусть же как должное примет увечье, связанное с его призванием. Он избрал иные культуры и должен нести ответственность за результаты этого выбора: его роль заключается лишь в том, чтобы понять эти культуры, но не действовать от их имени, ибо сам факт, что они - иные, уже лишает его права говорить от их имени, так как это привело бы его к отождествлению с ними. Кроме того, он воздерживается от действий в собственном обществе, опасаясь занять ту или иную позицию по отношению к ценностям, которые он мог бы обнаружить в других обществах, то есть опасаясь предубежденности в собственных взглядах. В силе остается только изначальный выбор, лишенный всяческого основания: чистый акт, немотивированный или, если это возможно, обоснованный общими рассуждениями, проистекающими из характера или истории каждого человека. К счастью, мы не находимся в таком положении. Заглянув в пропасть, на краю которой мы стоим, мы можем позволить себе искать выход. Его можно найти, соблюдая определенные условия: умеренность суждений и разделение трудностей на два этапа.
Ни одно общество не совершенно. Каждое изначально попирает нормы, которые провозглашает. Это попрание норм на практике проявляется в определенной дозе несправедливости, равнодушия и жестокости. Как определить эту дозу? Этнографическое исследование в состоянии это сделать. Ведь если при сравнении небольшого количества обществ они кажутся между собой весьма различными, то при расширении поля исследования эти различия блекнут. Тогда обнаруживается, что ни одно общество не является ни безупречным, ни абсолютно плохим в своей основе, каждое из них приносит своим членам определенную пользу с учетом осадка несправедливости, который остается примерно постоянным и, вероятно, представляет собой эквивалент некоей инерции противодействия организационным усилиям.

 

Такое мнение удивит любителя путевых заметок, находящегося под впечатлением воспоминаний о "варварских" обществах того или иного народа. Однако такая поверхностная реакция не может противостоять реальной оценке фактов и умению выстроить их в свете более широкой перспективы. Возьмем, к примеру, каннибализм, который в практике дикарей более всего нас ужасает и вызывает наибольшее отвращение. Прежде всего следует исключить так называемые чисто алиментационные формы, то есть те, которые обусловлены отсутствием другой животной пищи, кроме человеческого мяса, как это происходит на некоторых полинезийских островах. Любое общество беззащитно перед угрозой постоянного голода; голод может довести людей до поедания чего угодно - недавний пример концентрационных лагерей является тому доказательством.
Остаются формы людоедства, которые можно было бы назвать "позитивными", - то есть те, которые обусловлены мистическими, магическими или религиозными причинами: съедание частички тела предка или убитого врага для того, чтобы унаследовать его достоинства или же нейтрализовать его власть. Даже если не учитывать тот факт, что такого типа обряды чаще всего совершаются с величайшим тактом и касаются малого количества органической материи, измельченной или смешанной с другой пищей, следует признать, что и в том случае, когда они приобретают более явные формы, нравственное осуждение таких обычаев предполагает либо веру в телесное воскрешение мертвых, становящееся невозможным вследствие материального уничтожения останков, либо признание существования связи между душой и телом и, соответственно, так называемого мировоззренческого дуализма, сродни тому, во имя которого практикуется ритуальный каннибализм. При этом у нас нет никаких разумных оснований для того, чтобы ставить себя выше этого, тем более, что неуважительное отношение к памяти умершего, в котором мы могли бы упрекнуть каннибалов, явно не большее, а скорее, наоборот, меньшее, чем то неуважение, которое с нашего молчаливого согласия допускается в прозекториях.

  (окончание здесь http://pergam-club.ru/book/6143 )

                                                                    * * *

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img130.imageshack.us/img130/8683/tribes.jpg
http://img130.imageshack.us/img130/9162/amazontribe.jpg
http://img130.imageshack.us/img130/2285/tribes2.jpg
http://img130.imageshack.us/img130/1061/panopticum.jpg
http://img130.imageshack.us/img130/4134/piraha.jpg
http://img130.imageshack.us/img130/8753/petrogl.jpg

Информация о произведении
Полное название: 
Стаканчик рому
Дата создания: 
середина 1950-х годов
История создания: 

Глава 38 "Печальных тропиков"

Ответ: Стаканчик рому

инклинг, не сделаете для разнообразия страницу Структурной антропологии или там Неприрученной мысли?) а то все сталин и сталин. неактуально;

Ответ: Стаканчик рому

Закончу с Марцеллином и сопутствующим Ауэрбахом - и сделаю. Проблема в том, что с работы я делать ничего не могу по многим причинам, как техническим, так и "организационным", а дома остается очень мало времени на все про все. Да и усталость дает знать. Так что ползу, как улитка. ) А комменты писать - это быстро (