Чивер Джон

Средняя оценка: 9 (1 vote)
Полное имя автора: 
Джон Чивер (John Cheever)

ДЖОН ЧИВЕР И ЕГО НОВЕЛЛА

Американская новелла XX века богата именами, но имя Джона Чивера не затеряется среди них. Дело не в количестве произведений, удостоенных премий и попавших в различного рода антологии «лучших» и «лучших из лучших» новелл года, десятилетия, полувека... Главное в том, что Чивер продолжил важнейшие традиции отечественной и мировой новеллы, создав свою форму, чрезвычайно гибко отражающую жизнь.

Биография Чивера (р. 1912) включает вехи жизни обычного американца его поколения. Отправной точкой в ней стал экономический кризис рубежа 20-30-х годов. Последовавшее за ним десятилетие скитаний, жизни впроголодь одновременно было для Чивера периодом ученичества и поисков себя в литературе. Затем вторая мировая война, четыре года службы в армии. И непрекращающаяся литературная работа, появление первого сборника его рассказов The Way Some People Live (1943).

Конец 40-х годов — время творческой зрелости Чивера-новеллиста, но только к концу следующего десятилетия приходит к нему устойчивая литературная репутация и прочное материальное положение. Конец 50-х— 60-е годы отмечены в творчестве Чивера созданием выдающихся рассказов и романов, принесших ему всемирную славу.

В американской и советской критике уже утвердилось мнение о Чивере как об одном из крупнейших американских новеллистов. Жанр новеллы доминирует в его творчестве, по крайней мере, до середины 60-х годов! Его романы — особенно первые, «уопшотские» — рождались из рассказов, отдельные главы их кажутся самостоятельными произведениями, они и печатались порой в виде новелл (в таком виде, например, первоначально появилась значительная часть его романов The Wapshot Chronicle (1957) и The Wapshot Scandal (1963). Поэтикой новеллы рождены и такие характерные черты его романов, как динамизм и калейдоскопичность, головокружительное чередование эпизодов и героев и некоторые другие приемы, что отнюдь не исчерпывает арсенала Чивера-романиста.

Творчество Чивера не страдает дидактизмом. Однако позиция Чивера, писателя и человека, определенна и бескомпромиссна. Чивер активно выступает против милитаризма и агрессии — неслучайно его имя появилось среди подписей других выдающихся мастеров слова наших дней под «Воззванием в защиту мира» 1978 года.

Чивера часто сравнивают с Чеховым. Здесь не просто близость творческой манеры, а общность мировоззренческих позиций. Определенность лично выношенных идеалов и скромность, требовательное отношение прежде всего к себе, к своему творчеству, внутреннее желание общественного поступка при полном отсутствии игры на публику — вот что роднит этих писателей.

Напоминает Чехова и писательская манера Чивера-новеллиста, в которой слились лаконизм и глубина, лирически-взволнованное и насмешливо-ироническое, а подчас и гротескно-сатирическое видение мира, умение запечатлеть всякую мелочь быта и пренебречь внешней похожестью ради жизненной правды. Творчество Чивера также отличается особой наполненностью каждого абзаца и каждой фразы. Маленькая подробность порой выявляет у него самое главное в рассказе, казалось бы случайно вставленное словечко вовсе не случайно. Его новеллы кажутся незамысловатыми. «Они просты, как сама жизнь», — так выразился один американский критик, но эта простота — плод большого таланта и труда, результат сложной работы с жизненным материалом.

Экономический кризис, надвигающаяся война — вот что определяет чувства и мысли персонажей чиверовских рассказов 30-х — начала 40-х годов. Мотивы отнятых радостей, ушедшего смеха и беспросветности существования пронизывают его творчество. В новеллах того времени описываются мелкие, будничные события, почти отсутствуют неожиданные и резкие повороты сюжета. События истории порой упоминаются, но лишь для того, чтобы подчеркнуть отстраненность героев от внешнего мира.

Ранние рассказы Чивера отразили лишь одну сторону того времени — неустойчивость положения простого человека в обществе, неуверенность его в будущем.

Мироощущение Чивера в 30-е годы сходно с настроениями "потерянного поколения» 20-х. В этом причина обращения молодого писателя к формам психологического этюда Ш. Андерсона и Э. Хемингуэя. Чивер использует многие хемингуэевские приемы: преобладание диалога, подробное описание физических действий, недоговоренность и неполная ясность происходящего, использование повторов и ключевых слов. За незначительными разговорами и пустяковыми событиями скрыта вся гамма переживаний героев.

Тема таких рассказов Чивера, как The Cat, Frere Jacques (1936), The Happiest Days (1939), In the Eyes of God (1941) и других, — одиночество вдвоем», разрушение самых простых человеческих связей между мужчиной и женщиной, умирание любви. Неприкаянность героев, их тоска по лучшему — все это так похоже на рассказы Хемингуэя.

Новелла The Cat — как бы продолжение хемингуэевской Cat in the Rain. У героини Чивера есть семья, есть и кошка — она для нее символ устроенности и уюта. А самой устроенности нет. И счастья тоже нет. Жизнь тускла и бессодержательна.

Иноязычное название Frere Jacques тоже заставляет вспомнить Хемингуэя. Повествование здесь обезличено, хотя точка зрения всегда конкретна. Героев всего двое — он и она. Их внутренний мир передан в основном через диалог. Лишь в самом начале сообщается его отношение к ее любимой забаве: она хочет иметь ребенка и часто разговаривает с воображаемой Элоизой, которую заменяет любой сверток, а он устал от этого. В дальнейшем слово «устал» неоднократно повторяется, однако в начале оно появляется в передаче облика женщины — она действительно устала, ездила по магазинам улаживала все дела перед отъездом. Подтекст здесь прозрачен и незамысловат. Отношения двоих раскрыты в самом построении диалога. Она все время обращается к нему то с тем, то с другим, но он занят газетой и «слишком устал». В конце концов возникает и такой вопрос: «Любишь меня, Алекс?» — «Безусловно, но я устал.» И не нужно ничего объяснять — любовь ушла.

Писатель не углубляется в социально-исторические корни несчастий своих героев (а они почти все несчастны), но рассказы и не претендуют на ясность и знание причин. Напротив, порой эта неясность создает впечатляюще зыбкую атмосферу неуверенности, в которой живут персонажи Чивера, хотя иногда она оборачивается незавершенностью психологического рисунка, эскизностью манеры.

Разъединенность людей — тема, особенно волнующая писателя. Трактовка ее во многом восходит к Ш. Андерсону — в чиверовских новеллах часты персонажи, напоминающие «гротески» этого писателя. Однако Чиверу несвойственно акцентирование подсознательного, гипертрофия сексуальных инстинктов. Его герои чаще всего сами повинны в своих бедах. Чувство собственности, поклонение деньгам — вот что, по мысли писателя, нередко отчуждает людей друг от друга.

Желание разбогатеть побудило героиню рассказа The Pleasures of Solitude (1942) Элен Гудрич отгородиться от людей, отвернуться даже от своих родных. Лишь однажды в ней пробуждается что-то человеческое — жалость, сострадание, когда она встречает двух нищих итальянских мальчишек. Однако те дважды обкрадывают ее, чем доводят Элен до приступа отчаяния и жестокости и еще более утверждают ее в одиноком эгоизме. В лучших новеллах начала 40-х годов эта связь частных и общественных проблем становится очевидной. Таков, например, рассказ I'm Going lo Asia. Он написан в 1941 году, когда вовсю разгорелся пожар мировой войны, ее угрозу явственно ощутили и в США.

Перечисление всевозможных вещей, которые, согласно правилам игры, герои «возьмут с собой в Азию», напоминает о других вещах и других людях — там в Европе, где бушует война. Из-под внешней безмятежности тихого летнего вечера и спокойной беседы в семейном кругу выплескивается подспудная тревога героев.
I'm Going to Asia скорее напоминяет небольшое драматическое, а чем-то даже музыкальное произведение. У каждого из героев своя партия в диалоге, если можно назвать диалогом почти не связанные друг с другом реплики членов семьи. Напряжение нарастает, следует взрыв — яростный монолог самого младшего в семье. Его больше всего бесит, что все пытаются отгородиться от мировой катастрофы. После этого — затишье, разговор перемещается исключительно в сферу семейных дел. Тем сильнее звучит финальный аккорд произведения — реплика матери, еще раз возвращающая к игровой фразе: "I'd like to go to Asia... There isn't any war in Asia, is there? Or is there?" Этот завершающий вопрос беспомощен перед лицом всесокрушающих событий: в декабре 1941 года Япония напала на Перл-Харбор, что и послужило предлогом для вступления США во вторую мировую войну.

В конце 40-х годов заметно меняется творческий облик художника. К Чиверу нраво- и бытописателю присоединяется иной Чивер — насмешник, сатирик, парадоксалист, охотно использующий условность и гротеск. У него почти не встретишь характерного для американской литературы абсурдного юмора. Необычное, даже фантастичное тесно соединены с повседневностью, условность выглядит чрезвычайно правдоподобно. Смех и гипербола, сатирический прием и гротескный образ у Чивера становятся отрицанием быта, преодолением пошлости и неэстетичности жизненного материала.

Основным объектом изображения остается обывательская среда, но главным для художника становится осознанное стремление проникнуть в суть общественных противоречий послевоенной Америки, понять, почему высокий уровень материального благополучия соединяется с небывалым духовным упадком, а прогресс науки и техники соседствует с разобщением людей и стандартизацией личности.

Такая задача повлекла за собой создание писателем в конце 40-х годов собственной художественной системы, отрицающей трафареты журнальной новеллы. Еще в начале века под воздействием О. Генри в американской литературе сложился стандарт острофабульной новеллы с нарочито неожиданным финалом. Формализация новеллы О.Генри достигла такого уровня, что стало возможным даже создавать учебники «как сделать рассказ», — и таких книг появлялось немало.

Новеллистика Ш. Андерсона и Э. Хемингуэя возникла в противоборстве с этим стандартом. Подчеркнутое отсутствие каких-либо фабульных ухищрений, неоднозначность и «открытость» действия новеллы, огромное значение в ней психологического переживания героя, передаваемого через спутанный внутренний монолог или кажущийся бессвязным диалог, видимое отсутствие авторского вмешательства и нарочитая бесстрастность — все это в американской литературе 10-х и 20-х годов было новаторством. Но любое художественное явление можно опошлить, и это незамедлительно было сделано целым легионом новеллистов. Особенно «повезло» психологическому этюду Хемингуэя. К началу 40-х годов даже в сугубо коммерческих, журналах стандарт новеллы а-ля О. Генри был значительно потеснен новым стандартом — тиражированными копиями Андерсона и Хемингуэя.

Чивер использует лучшее в традициях как сюжетной, так и психологической новеллы. (Можно заметить, что подобным образом поступал в 40-е годы Дж. Д. Сэлинджер, однако пути создания своей формы были у них весьма различны. прим.П. В. Балдицына).

Отказавшись от статичности своих прежних рассказов, Чивер совсем в духе О. Генри возвращает в американскую новеллу фабульную напряженность. Он использует такие элементы острого сюжета, как удвоенная развязка, умолчание. Но если О.Генри часто обнажал прием, подчеркивал его условность, то Чивер прячет его, переделывает до неузнаваемости. Вот, например, умолчание. В рассказах О.Генри недоговоренность является предпосылкой неожиданного и эффектного конца, но она чаще всего искусственна — просто автор или герой не сказал главного. В новелле О.Генри «Как скрывался Черный Билл» финальный эффект построен на том, что герой-рассказчик «забыл» упомянуть, что именно он и был знаменитым грабителем, а отнюдь не его хозяин, которого он выдал полиции. Главное о героине «Исполинского радио» (The Enormous Radio, 1947) читатель узнает в самом конце рассказа, но эта неожиданность здесь достоверна, она обусловлена характером героини — та лжет даже в своих мыслях.

Движение событий в чиверовской новелле с конца 40-х годов порой на грани необычного — быстрое, но пустое, результата не имеет. В финале «все возвращается на круги своя», восстанавливается изначальное положение. Привычный поток повседневности где-то обрывается, и на этом обрыве, как правило, внешне малозначительном, художник показывает нечто существенное и важное, обнажает выморочность изображенной жизни.

Здесь открываются иные слои сюжетного развития чиверовской новеллы — психологическое действие и движение авторской мысли. Психологическое скрыто за событийным и лишь порой выходит наружу — в поворотных своих моментах. В жизни почти каждого героя наступает мгновение, когда ему открывается пустота собственного существования и хочется зажить по-иному, но этот миг проходит, и возвращается прежняя бессмысленность. Можно заметить, что осознание у чиверовских персонажей — лишь краткий момент, у героев Дж. Д. Сэлинджера оно становится постоянным и мучительным переживанием. Но если для персонажа человечное лишь на миг стало единственно важным и притягательным, то для Чивера оно является целью творчества.

Всем движением новеллы управляет авторская идея. Основная мысль рассказа подается сразу, но неявно, затем она «пробуется», причем неоднократно, и каждый раз находятся новые ее стороны, нюансы, новые доказательства. Авторская мысль отрицает и пустоту событий, и циклическую замкнутость психологии героев, она отвергает застойность и индивидуализм мещанского мирка. Глубинное движение обеспечивает цельность, единство произведения, а одновременно и действенность его. Финал выглядит точкой, утверждающей главную мысль, и вопросом, обращенным за пределы рассказа — к читателю.

Под заурядным чиверовская новелла открывает ужасное, за повседневностью — растрачивание сил, измельчание человека. За семейными происшествиями и ссорами показан разъедающий аморализм собственнических отношений.

Случайное недоразумение в рассказе The Sutton Place Story (1946) — трехлетняя девочка по имени Дебора остается одна на улице большого города — обнажает суть: ребенок одинок среди окружающих его взрослых, которые разучились любить. Маленький человек, жаждущий тепла и ласки, доброты и сочувствия, сталкивается с миром эгоизма, где все фальшиво и продажно, все подчинено деньгам — несколько выразительных штрихов подчеркивают это. Не друзья и приятели бывают в доме родителей Деборы, а «нужные люди». Слова о том, что девочка редко видит родителей и потому лишена чувства "security", ее мать воспринимает как упрек в недостаточной материальной обеспеченности ее ребенка. Таких деталей много.

Противопоставление чистого детского восприятия эгоистическому обществу развивает давнюю традицию американской литературы. Тончайшее воссоздание детской души включает анализ влияния общественных отношений на ее психику. Для своих трех лет Дебора много знает и умеет: знает о коктейлях и похмелье, умеет видеть «больные места» взрослых и «бить» в них, блюсти нужный декорум. И все же этот образ противостоит извращенному миру американских мещан, отрицает его лживость и себялюбие.

Пропажа дочери заставляет мать ребенка задуматься над своей жизнью — суетной и пошлой, но вряд ли она изменит ее. Завершающая рассказ сцена, где отец находит Дебору и беспомощно расспрашивает ее, где она была, с особой силой подчеркивает отсутствие взаимопонимания между ними.

Начало 50-х годов многое изменило в творчестве Чивера, он все более склоняется к поиску позитивных начал в жизни. Немаловажное значение для него приобретает семья, она выступает убежищем в мире алчности и разобщения людей; "home, sweet home" уводит человека от призрачной погони за богатством. Сентиментальное начало сглаживает реальные конфликты, на смену горько ироническому финалу приходит "happy end".

Однако период прославления радостей жизни был недолгим, уже к середине 50-х годов в чиверовских новеллах возобладал социальный критицизм. Финальное «счастье» становится все более обманчивым, возвращается авторская ирония, еще более горькая, чем раньше.

Показателен в этом плане рассказ The Day, the Pig Fell into the Well (1954). Используя оригинальную форму повествования, где рассказ о целом периоде жизни одной семьи пришедшей к своему упадку, накладывается на историю об одном памятном веселом дне из счастливого прошлого героев, писатель одновременно создает и разрушает мир семейной идиллии. Гармония в этой семье ушла в прошлое, настоящее горько и безрадостно. Автор недвусмысленно дает понять, какие силы разрушили этот дачный летний «рай», — социальное разъединение, катаклизмы эпохи. Писатель как бы продолжает тему своего рассказа I'm Going to Asia — там было лишь предчувствие, здесь — сам крах.

Тепло семейного очага в произведениях Чивера 50-х годов нередко дополняется жизнью в единении с природой, простыми удовольствиями ее — рыбалкой, спортом и т. д. Встреча с природой для Чивера — это и возможность нравственного очищения человека, и проверка его. Что очень важно — писатель отрицает потребительский подход к природе, столь характерный для общества, истинно человеческим для Чивера представляется эстетическое к ней отношение, ощущение слитности с ней.
Поиск позитивных основ бытия современного американца в творчестве Чивера связан с Пригородом как с неким социальным феноменом (через несколько лет после войны писатель сам переселяется в небольшой городок недалеко от Нью-Йорка). В Пригороде Чивер искал истинно человеческого общения, единства людей, но неизбежно натыкался на закостенелую систему социальных связей, где человеку уготована строго ограниченная роль, а общение людей обусловливается внешними по отношению к ним факторами. Коллективность Пригорода оказывалась мнимой, она разъединяла людей, нивелировала их личности.

Чивера привлекала в Пригороде счастливая возможность приближения к природе без отрицания нынешней цивилизации, основанной на концентрации людей, производства, культуры, но скоро писатель понял, что связь с природой выступает здесь не просто как деятельность или эстетическон переживание, а скорее как элемент образа жизни, говорящий о coциальном статусe индивида.

В конце 50-х и в 60-е годы появится в чиверовских произведениях и противопоставление различных типов Пригорода, и разоблачение его внешней безмятежности. Но уже в новеллах середины 50-х писатель развенчивает тип личности, выросшей в бездуховной атмосфере Пригорода. Разочарование в семье и в «новой общине» Пригорода приводит Чивера к идее «внутреннего пробуждения» личности. Герой многих его новелл 50-х годов — человек размышляющий, вопрошающий. Он задумывается над тем, что рядом с ним, и вовлекается в кардинальные проблемы бытия. Таков, например, приземленный Честер Кулидж из рассказа The Superintendent (1952), задающий себе самые важные вопросы — как восстановить разрушенные связи людей, как соединить их усилия, как сделать жизнь достойной человека?

Мещанин создает вокруг себя целую систему отношений, привычек, условностей, отгораживающих его от реальности, но оболочка эта рано или поздно рушится, человек не может ограничиться затхлым микрокосмом Пригорода и семьи, даже самый ординарный «житель Пригорода» вынужден столкнуться лицом к лицу с величием и силой мира. В этом столкновении и проверяется, что он представляет собой как самостоятельная личность, а не как частица определенной системы.

Герой рассказа The Country Husband (1954) Фрэнсис Уид переживает угрозу смерти и чудесное спасение, сталкивается с прошлым, ему открывается красота мира, на него снисходит любовь. Фрэнсис тоже «задумавшийся» герой. Он, может быть, впервые за долгие годы пробует жить и чувствовать как человек, осознает фальшь и ненормальность окружающей его среды.

Очень тонко показаны ступени «пробуждения» героя. Велико желание его вкусить простые радости человеческой жизни, сильно стремление к естественности и красоте... Но как все изломано в нем! Выход за пределы окружающей его пошлости не становится началом пути к гармонии. Доброта здесь соседствует с жестокостью, искренность оборачивается грубостью, естественные побуждения переходят в низменные. Бедой обернулись ростки лучшего в нем.

Мысли Фрэнсиса направлены вовне, но его оценка окружающего переходит в самооценку. Автор выявляет нравственное уродство как героя, так и его мирка. Чивер не приемлет бездуховного бытия Шейди-Хилла, ему глубоко ненавистны пошлые его обитатели, сделавшие насущной проблемой своей жизни покупку занавесок для гостиной. Автора, как и героя, гнетет душная атмосфера Пригорода, извратившего суть человеческих связей. И брак здесь — не единение людей, а лишь наиболее законный способ удовлетворения похоти. Любовь ушла из супружеских отношений Уидов, ее заменила сеть «светских» условностей и привычек. Писатель заметно разочаровывается в «положительных» устоях, в возможности «очеловечивания» такого героя.

Мрачным колоритом окрашено творчество Чивера конца 50-х—60-х годов, у писателя появляются пессимистические настроения. Всю страну в I960 году облетела его фраза: "Life in the United States now is Hell." Чиверовское видение мира порой соприкасается с экзистенциалистскими концепциям, но в основе своей оно остается реалистическим. Чивер рассматривает беды своих героев в необходимой связи с причинами, лежащими в данном социальном устройстве. Художникк свободен от нигилизма, он, несмотря ни что, утверждает светлые, разумные начала человеческого бытия. Чивер очень сильно чувствует неоднозначность, диалектику жизни. На этом основывается его художественная система. Одни и те же проблемы переходят из рассказа в рассказ, перекликаются темы, идеи, детали, отдельная метафора из одной новеллы превращается в основной художественный образ другой. Прием повтора с наращиванием смысла, весьма характерный для Чивера (особенно в виде финального возвращения какой-то фразы, детали), теперь выходит за рамки одного рассказа, создает эффект своеобразной реверберации образа во многих произведениях. Художественный параллелизм и противопоставление, и раньше применявшиеся у Чивера, становятся основополагающим принципом поэтики для всей новеллистики данного периода.

Возможно, толчком к этому послужил анализ национальной специфики: сопоставление различных культур — Америки и Италии, разных национальных характеров, углубленный интерес к теме экспатриации. Проблемы, стоящие перед «людьми без корней», оказываются у Чивера продолжением и заострением проблем американского общества.

Контрастно сопоставлены две «женщины без родины» американка Энн (A Woman Without a Country, 1959) и итальянка Клементина (Clementina, I960). Основной принцип построения этих рассказов — сопоставление точек зрения различных персонажей и столкновение их с реальностью как на уровне отдельно взятого произведения, так и в их связи. Авторское отношение к героям достаточно сложное —оно соединяет в себе сочувствие, понимание и осуждение.

По-своему характеризуют героинь повторяющиеся детали, символизирующие их мировосприятие. В «Клементине» — это живописный образ — волки на снегу, из пастей у них капает кровь, они кажутся напичканной предрассудками девушке "some... part of the mystery that she knew to lie close to the heart of life." В «Женщине без родины» это уже не волки — «посланцы темных сил», а тривиальные сэндвичи с беконом, листком салата и кружочком помидора — для Энн они олицетворяют страну, которую она покинула.

Чивера не раз объявляли бытописателем среднего класса, не замечая, что быт у него — средство, плацдарм для проникновения в сущность жизни. В чиверовских произведениях 60-х годов быт разрушается, он уходит из-под ног персонажей, как почва во время землетрясения, сквозь него прорываются катаклизмы эпохи. Бытопись же всегда опирается на представление об устойчивости, долговременности изображаемого.

Нравственное и психологическое падение героя рассказа The Brigadier and the Golf Widow (1961) есть прямое следствие милитаристской истерии, терзающей Америку. Угроза войны становится сквозным мотивом многих чиверовских произведений. Героиня рассказа The Wrysons (1958) видит один и тот же сон — детализированное изображение атомного взрыва. Подобные навязчивые страхи и дикие фантазии мучат персонажей других новелл и романа The Wapshot Scandal.
Чивер — реалист, он стремится как можно полнее отразить жизнь в ее наличных формах, в сплетении случайностей. Но вместе с тем в его рассказах присутствует и нарочитая условность. Верность бытовых наблюдений не сковывает поэтического видения мира, точное и выпуклое изображение действительности вбирает в себя жесткие конструкции притчи и мифа, метафорические образы и символы.

Так, рассказ The Scarlet Moving Van (1959) напоминает библейскую притчу — и заданностью сюжета, и резкостью красок, и вторжением соответствующей лексики. В основе сюжета, в душе главного героя по имени Чарли — столкновение двух концепций нравственности. Пусть внешне поступок Чарли выглядит вполне оправданным: все вроде бы мешает ему прийти на помощь своему приятелю — далекий путь и сильный снегопад. Да и с приятелем в конце концов ничего не случилось. Сам герой, однако, не может простить себе своего эгоизма, он судит себя по закону истинной человечности, парадоксально разделяя судьбу своего приятеля, который кажется Чарли «заступником увечных, больных и бедных». Социальное содержание так или иначе прорывается сквозь отвлеченно-нравственную проблематику рассказа. И алый фургон с золотыми буквами напоминает безмятежным обитателям Пригорода, что есть в мире бедность и боль; обыкновенный фургон для перевозки мебели вдруг становится символом призрачности «пригородного рая».

Символ у Чивера почти всегда вплавлен в достоверное изображение жизни, вырастает из бытовой детали. Похоронные дроги в новелле The Bella Lingua (1958) представляются герою воплощением одиночества и отчуждения. А девушка с арфой в рассказе The Angel of the Bridge (1961) становится символом возрождения человека, восстановления цельности мира — опять-таки для героя.

После романа Bullet Park (1969) Чивер пережил тяжелый личный и творческий кризис, но нашел в себе силы преодолеть его в середине 70-х годов.

В конце 1978 года увидел свет новый сборник чиверовских рассказов (The Stories by John Cheever, N.Y., 1978), удостоенный Пулитцеровской премии и премии кружка литературных критиков успех почти беспрецедентный. В него вошли произведения многих лет. Этот сборник — и итог творческих исканий Чивера-новеллиста.

П. В. Балдицын
 
 

Чивер за работой

Ссылки:
http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_colier/151/ЧИВЕР
http://en.wikipedia.org/wiki/John_Cheever
http://archive.svoboda.org/programs/OTB/2003/OBT.021103.asp

 

Информация об авторе
Даты жизни: 
27.05.1912-18.08.1982
Язык творчества: 
английский
Страна: 
США
Творчество: 

Ссылки на тексты произведений:
http://lib.rus.ec/a/2078
http://lib.ru/INPROZ/CHIWER/

Биография: 

 

Ссылки на общественную деятельность: 

 

  • Работы (3)
  • Ответ: Джон Чивер

    Всяческие ссылки будут добавляться по мере отыскания
    -----------------------------------------------------------------
    Vanitas vanitatum, et omnia vanitas. memento mori

    Ответ: Чивер Джон

    исправила опечатки. чисто машинально)

    Ответ: Чивер Джон

    И это правильно. С очепятками надо всячески бороться :)
    -----------------------------------------------------------------
    Vanitas vanitatum, et omnia vanitas. memento mori

    Ответ: Чивер Джон

    Исправила фото

    Ответ: Чивер Джон

    Зря вы это сделали. Фото, которое было, выбиралось. Там Чивер показан за работой. У него какой-то задумчивый взгляд, как будто он обдумывает очередное произведение. Есть там и атрибутика времени, передаваемая старой лампой, которая сейчас уже выглядит нелепо и архаично...
    -----------------------------------------------------------------
    Vanitas vanitatum, et omnia vanitas. memento mori

    Ответ: Чивер Джон

    Впрочем, можно поместить его в конце статьи, что я и сделал. 
    -----------------------------------------------------------------
    Vanitas vanitatum, et omnia vanitas. memento mori

    Ответ: Чивер Джон

    Да, ради бога, поставьте свое фото основным. Никакого  же не было, просто квадратик.  

    Ответ: Чивер Джон

    Пусть останется как есть. )
    -----------------------------------------------------------------
    Vanitas vanitatum, et omnia vanitas. memento mori