Хвала известняку

Средняя оценка: 8.5 (6 votes)
Полное имя автора: 
Уистен Хью Оден, Wystan Hugh Auden

In Praise of Limestone

If it form the one landscape that we, the inconstant ones
    Are consistently homesick for, this is chiefly
Because it dissolves in water. Mark these rounded slopes
    With their surface fragrance of thyme and, beneath,
A secret system of caves and conduits; hear the springs
    That spurt out everywhere with a chuckle,
Each filling a private pool for its fish and carving
    Its own little ravine whose cliffs entertain
The butterfly and the lizard; examine this region
    Of short distances and definite places:
What could be more like Mother or a fitter background
For her son, the flirtatious male who lounges
Against a rock in the sunlight, never doubting
    That for all his faults he is loved; whose works are but
Extensions of his power to charm? From weathered outcrop
    To hill-top temple, from appearing waters to
Conspicuous fountains, from a wild to a formal vineyard,
    Are ingenious but short steps that a child's wish
To receive more attention than his brothers, whether
    By pleasing or teasing, can easily take.

Watch, then, the band of rivals as they climb up and down
    Their steep stone gennels in twos and threes, at times
Arm in arm, but never, thank God, in step; or engaged
    On the shady side of a square at midday in
Voluble discourse, knowing each other too well to think
    There are any important secrets, unable
To conceive a god whose temper-tantrums are moral
    And not to be pacified by a clever line
Or a good lay: for accustomed to a stone that responds,
    They have never had to veil their faces in awe
Of a crater whose blazing fury could not be fixed;
    Adjusted to the local needs of valleys
Where everything can be touched or reached by walking,
    Their eyes have never looked into infinite space
Through the lattice-work of a nomad's comb; born lucky,
    Their legs have never encountered the fungi
And insects of the jungle, the monstrous forms and lives
    With which we have nothing, we like to hope, in common.
So, when one of them goes to the bad, the way his mind works
    Remains incomprehensible: to become a pimp
Or deal in fake jewellery or ruin a fine tenor voice
    For effects that bring down the house, could happen to all
But the best and the worst of us...

                That is why, I suppose,
    The best and worst never stayed here long but sought
Immoderate soils where the beauty was not so external,
    The light less public and the meaning of life
Something more than a mad camp. `Come!' cried the granite wastes,
    `How evasive is your humour, how accidental
Your kindest kiss, how permanent is death.' (Saints-to-be
    Slipped away sighing.) `Come!' purred the clays and gravels,
`On our plains there is room for armies to drill; rivers
    Wait to be tamed and slaves to construct you a tomb
In the grand manner: soft as the earth is mankind and both
    Need to be altered.' (Intendant Caesars rose and
Left, slamming the door.) But the really reckless were fetched
    By an older colder voice, the oceanic whisper:
`I am the solitude that asks and promises nothing;
    That is how I shall set you free. There is no love;
There are only the various envies, all of them sad.'

    They were right, my dear, all those voices were right
And still are; this land is not the sweet home that it looks,
    Nor its peace the historical calm of a site
Where something was settled once and for all: A back ward
    And dilapidated province, connected
To the big busy world by a tunnel, with a certain
    Seedy appeal, is that all it is now? Not quite:
It has a worldy duty which in spite of itself
    It does not neglect, but calls into question
All the Great Powers assume; it disturbs our rights. The poet,
    Admired for his earnest habit of calling
The sun the sun, his mind Puzzle, is made uneasy
    By these marble statues which so obviously doubt
His antimythological myth; and these gamins,
    Pursuing the scientist down the tiled colonnade
With such lively offers, rebuke his concern for Nature's
    Remotest aspects: I, too, am reproached, for what
And how much you know. Not to lose time, not to get caught,
    Not to be left behind, not, please! to resemble
The beasts who repeat themselves, or a thing like water
    Or stone whose conduct can be predicted, these
Are our common prayer, whose greatest comfort is music
    Which can be made anywhere, is invisible,
And does not smell. In so far as we have to look forward
    To death as a fact, no doubt we are right: But if
Sins can be forgiven, if bodies rise from the dead,
    These modifications of matter into
Innocent athletes and gesticulating fountains,
    Made solely for pleasure, make a further point:
The blessed will not care what angle they are regarded from,
    Having nothing to hide. Dear, I know nothing of
Either, but when I try to imagine a faultless love
    Or the life to come, what I hear is the murmur
Of underground streams, what I see is a limestone landscape.

Хвала известняку

Переменчивых нас постоянная ностальгия
    Возвращает к известняку, ибо этот камень
Растворяется в море. Вот они, круглые склоны
    С надземным запахом тмина, с подземной системой
Пещер и потоков: прислушайся, как повсюду
    Кудахчут ручьи – и каждый свое озерко
Наполняет для рыб и свой овраг прорезает
    На радость ящеркам и мотылькам: вглядись
В страну небольших расстояний и четких примет:
    Ведь это же Мать-Земля – да и где еще может
Ее непослушный сын под солнцем на камне
    Разлечься и знать, что его за грехи не разлюбят,
Ибо в этих грехах – половина его обаянья?
    От крошащейся кромки до церковки на вершине,
От стоячей лужи до шумного водопада,
    От голой поляны до чинного виноградника –
Один простодушный шаг, он по силам ребенку,
    Который ласкается, кается и буянит,
Чтобы привлечь к себе внимание старших.

    Теперь взгляни на парней – как по двое, по трое
Они шагают на кручи, порой рука об руку,
    Но никогда, слава Богу, не по-солдатски в ногу;
Как в полдень в тени на площади яростно спорят,
    Хотя ничего неожиданного друг другу
Не могут сказать – и не могут себе представить
    Божество, чей гнев упирается в принцип
И не смягчается ловкой поговоркой
    Или доброй балладой: они привыкли считать,
Что камень податлив, и не шарахались в страхе
    Перед вулканом, чью злобу не укротишь;
Счастливые уроженцы долин, где до цели
    Легко дотянуться или дойти пешком,
Никогда они не видали бескрайней пустыни
    Сквозь сетку самума и никогда не встречали
Ядовитых растений и насекомых в джунглях –
    Да и что у нас может быть общего с этой жутью!
Другое дело сбившийся с толку парень,
    Который сбывает фальшивые бриллианты,
Стал сутенером или пропил прекрасный тенор –
    Такое может случиться со всеми нами,
Кроме самых лучших и худших…
                Не оттого ли
    Лучших и худших влечет неумеренный климат,
Где красота не лежит на поверхности, свет сокровенней,
    А смысл жизни серьезней, чем пьяный пикник.
«Придите! – кричит гранит. – Как уклончив ваш юмор!
    Как редок ваш поцелуй и как непременна гибель!»
(Кандидаты в святые тихонько уходят.) «Придите! –
    Мурлыкают глина и галька. – На наших равнинах
Простор для армий, а реки ждут обузданья.
    И рабы возведут вам величественные гробницы:
Податливо человечество, как податлива почва,
    И планета и люди нуждаются в переустройстве».
(Кандидаты в Цезари громко хлопают дверью.)
    Но самых отчаянных увлекал за собою
Древний холодный свободный зов океана:
    «Я – одиночество, и ничего не требую,
И ничего не сулю вам, кроме свободы;
    Нет любви, есть только вражда и грусть».

Голоса говорили правду, мой милый, правду;
    Этот край только кажется нашим прекрасным домом,
И покой его – не затишье Истории в точке,
    Где все разрешилось однажды и навсегда.
Он – глухая провинция, связанная тоннелем
    С большим деловитым миром и робко прелестная –
И это все? Не совсем: Каков бы он ни был,
    Он соблюдает свой долг перед внешним миром,
Под сомнение ставя права Великих Столиц
    И личную славу. Поэт, хвалимый за честность,
Ибо привык называть солнце – солнцем,
    А ум свой – Загадкой, здесь не в своей тарелке:
Массивные статуи не принимают его
    Антимифологический миф; озорные мальчишки
Под черепичными переходами замка
    Осаждают ученого сотней житейских вопросов
И соображений и этим корят за пристрастье
    К отвлеченным аспектам Природы; я тоже слыхал
Такие упреки – за что и сколько, ты знаешь.
    Не терять ни минуты, не отставать от ближних
И ни в коем случае не походить на животных,
    Которые лишь повторяют себя, ни на камень
И воду, о которых заранее все известно, –
    Вот суть Англиканской Обедни; она утешает
Музыкой (музыку можно слушать где хочешь)
    Но нет в ней пищи для зренья и обонянья.
Если мы видим в смерти конечную данность,
    Значит, мы молимся так, как надо; но если
Грехи отпустятся и мертвецы восстанут,
    То преображение праха в живую радость
Невинных атлетов и многоруких фонтанов
    Заставляют подумать подальше: блаженным будет
Безразлично, с какой колокольни на них посмотрят,
    Ибо им утаивать нечего. Мой дорогой,
Не мне рассуждать, кто прав и что будет потом.
    Но когда я пытаюсь представить любовь без изъяна
Или жизнь после смерти, я слышу одно струенье
    Подземных вод и вижу один известняк.

Перевод А. Сергеева

Из комментариев С. Джимбинова к сборнику «Американская поэзия в русских переводах. 19-20 вв. Москва, Радуга, 1983 г.:

"Опубликовано впервые в журнале Horison (July, 1948) и вошло в сборник стихов Одена Nomes (1951)
Размышление о соотношении между пейзажем и характером человека: граниту соответствует непреклонные святые, гальке и глине – диктаторы и их подданные, морской стихии – отчаянные смельчаки, известняку же соответствуют простодушные и влюбленные: вода делает с известняком все, что хочет. Напрашивается сопоставление «Хвалы известняку» с «Грифельной одой» О. Мандельштама.
Перевод А. Сергеева впервые опубликован в кн.: Западноевропейская поэзия 20 века. М., 1977" 


Информация о произведении
Полное название: 
In Praise of Limestone
Дата создания: 
1948
Ответ: In Praise of Limestone / Хвала известняку

Ссылки на источники поищу, пока же ничего толкового на обозримых просторах русскоязычного инета не нашла. Всё взято с бумажных.
На англоязычных оных безусловно материала много. Как и споров. И не только о трактовке самого стихотворения Одена, но и вплоть до дискуссий, а куда же его относить. Есть просто очаровательные версии - топографическое стихотворение (поэма), первая постмодернистская пастораль.

Ответ: In Praise of Limestone / Хвала известняку

Отлично, Ира! ) Спасибо!
А что касается английских источников... сама в английском не сильна, но есть у нас тут энтузиасты перевода критики и прочих источников: Fiery-angel, Пенелопа. За что им низкий поклон! Кооперация и пополнение рядов приветствуется! )

Ответ: In Praise of Limestone / Хвала известняку

Маленькое только примечание: название в заголовке оставляем исключительно по-русски, для удобства поиска в каталоге, а для полного (английского) вы графу в форме заполнили уже )

inkling

inkling wrote:
Маленькое только примечание: название в заголовке оставляем исключительно по-русски, для удобства поиска в каталоге, а для полного (английского) вы графу в форме заполнили уже )

Ага, попробую поправить... делала по образцу в самом Одене, видимо, не туда смотрела. :)
И еще, у меня есть одна ссылка, там она скорее больше об Одене, чем об этом стихе. Но на безрыбье..:

"Хвала известняку"
Автор Глеб Шульпяков,
http://www.chtenie-pismoesse.info/?p=6

Как это добавлять, чтобы гугл не ругался?

Ответ: Хвала известняку

Вы пока просто добавьте. А вечером я попрошу Диму подправить на первый раз, а потом - написать вам подробно, как это делается.

Ответ: Хвала известняку

И еще уже от себя лично...  именно после этого оденовского я поняла, почему Бродский так восхищался Оденом. И почему говорил, что переводить его невероятно сложно.
Я-то и узнала про "Хвалу известняку" у Бродского. В тех же разговорах с Волковым у него было немало о самом Одене и чуток меньше о непосредственно поэзии оного (а потом долгие мои поиски полного перевода, а не кусками).
"Хвала известняку" была упомянута вскользь, но с уважением и примером "совершенно феноменальной силлабики" (с). 
Но, увы, делясь о своем "открытии" Одена американским студентам, Бродский не рискнул открывать (широко... во всяком случае, бобика не считаем :)) - русским. Жаль.

Ответ: Хвала известняку

Стихотворение перевариваю пока ) Раньше его не видела! Пока только понимаю, что это замечательно. Остальное - требует кристаллизации! ))

inkling

inkling wrote:
Стихотворение перевариваю пока ) Раньше его не видела! Пока только понимаю, что это замечательно. Остальное - требует кристаллизации! ))

А его и нет полностью в инете.. не было, точнее. :)

А полностью переварить у меня получилось только после набора ручками - для своей полки. :) Кстати, моя оценка - условна, более переводу, чем...  Мое знание английского - не для нюансов поэзии, а о переводах оной уже столько переговорено... Но даже он мне просто дивную картину мира нарисовал - и даже больше - некую философию, императивы которой искали многие... Например, "мы останемся смятым окурком, плевком..." или тот же Мандельштам и его Ода (она тоже мне особенно хорошо "прочиталась" после оденовского)

Ответ: Хвала известняку

тоже значок *условно* у моей восьмерки :)
Само по себе прекрасное! Надеюсь, Сергеев воспроизвел "строй и тональность". И какая грандиозная параллель Грифельной оде! А я так люблю Оду :)
Потрясающе интересная страгица! спасибо!


тринидад

тринидад wrote:
тоже значок *условно* у моей восьмерки :)
Само по себе прекрасное! Надеюсь, Сергеев воспроизвел "строй и тональность". И какая грандиозная параллель Грифельной оде! А я так люблю Оду :)
Потрясающе интересная страгица! спасибо!

Из эссе Бродского о Мандельштаме: "Не понимаю, почему Мандельштам считается большим поэтом,-- сказал покойный У. X. Оден.-- Переводы, которые я видел, не убеждают в этом" :)

Поэзия не любит загроможденности. Я думала, надо ли упоминать на одном "листе" двух столь не схожих поэтов: один - "мне дарован язык, чтобы избавить от пут, от романтической лжи мозг человека в толпе", второй - "о, как же я хочу, нечуемый никем, лететь вослед лучу". Но потом... В том-то и дело, я нежно любила мандельштамовскоую Оду и до Одена, но вот как-то вместе они срезонировали - не тот резонанс, что мосты рушит, а некое тончайшее, пронзительно-щемящее ощущение в душе, что вот-вот, еще немного и ты всё понял про этот мир. :)

Ответ: Хвала известняку

Да, читала. Кстати, не так давно и помню, что у меня было ощущение, что в последних абзацах о переводах в целом он держал в уме и себя :) тоже ведь Бродский-поэтический переведеный, на западе никому особо был не нужен. В общем, поэзия с переводом не подруга, это дело решеное:)

\надо ли упоминать\ - Ну вообще, да. Я не уверена, вспомнилась ли бы мне Ода без Вашего упоминания.
Может только из-за общих кремней и вод. Но раз Вы предложили, так я с удовольствием кинулась к Оде :)
Конечно, стихи совершенно разные во всем. Я сейчас не готова делать полный разбор, особенно мандельштамовского текста. Он у меня клубится оч. плотным облаком образов. Оден для меня попроще, верней, он сам задает такую разъяснительную интонацию, типа - видишь ли, понимаешь? У Мандельштама - разговор с самим собой и оч. сложный.
Я бы только хотела сказать о параллелях в осознании себя, как творца \этого мира\. У обоих в сущности о том, как там "царапалось, боролось". Но посмотрите, как дивно "с голоса" вычитывается - какой Оден спокойный, деликатный - "не мне рассуждать кто прав". И Мандельштам - дерзкий, бесстрашный - "сам дня застрельщик", "сам хочу вложить персты". Оден - думальщик, наблюдатель, хоть и не пассивный, честный. Мандельштам же - делальщик - "меняю шум на пенье стрел". Меня "голос" Мандельштама весьма бодрит и как-бы затягивает, как водоворот, в свой "мир", а с Оденом я "сижу на берегу" :)

А что такое многорукие фонтаны, как Вы думаете?

тринидад wrote:Да,

тринидад wrote:
Да, читала. Кстати, не так давно и помню, что у меня было ощущение, что в последних абзацах о переводах в целом он держал в уме и себя :) тоже ведь Бродский-поэтический переведеный, на западе никому особо был не нужен. В общем, поэзия с переводом не подруга, это дело решеное:)

\надо ли упоминать\ - Ну вообще, да. Я не уверена, вспомнилась ли бы мне Ода без Вашего упоминания.
Может только из-за общих кремней и вод. Но раз Вы предложили, так я с удовольствием кинулась к Оде :)
Конечно, стихи совершенно разные во всем. Я сейчас не готова делать полный разбор, особенно мандельштамовского текста. Он у меня клубится оч. плотным облаком образов. Оден для меня попроще, верней, он сам задает такую разъяснительную интонацию, типа - видишь ли, понимаешь? У Мандельштама - разговор с самим собой и оч. сложный.
Я бы только хотела сказать о параллелях в осознании себя, как творца \этого мира\. У обоих в сущности о том, как там "царапалось, боролось". Но посмотрите, как дивно "с голоса" вычитывается - какой Оден спокойный, деликатный - "не мне рассуждать кто прав". И Мандельштам - дерзкий, бесстрашный - "сам дня застрельщик", "сам хочу вложить персты". Оден - думальщик, наблюдатель, хоть и не пассивный, честный. Мандельштам же - делальщик - "меняю шум на пенье стрел". Меня "голос" Мандельштама весьма бодрит и как-бы затягивает, как водоворот, в свой "мир", а с Оденом я "сижу на берегу" :)

А что такое многорукие фонтаны, как Вы думаете?


Да, согласна. Один - созерцатель, второй - порывист и горяч. И знаете, Тань, для меня почему совсем не невозможна их беседа между собой.  Туллий и Публий :)

Теперь про фонтаны... Мне кажется, вообще в этом абзаце Оден очень ироничен. Невинные атлеты и многорукие фонтаны (ну я почему то сразу барочные фонтаны "вижу", ну что-то из рода фонтанов Бернини)- человек пытается продлить свое существование, но прах есть прах... метаморфозы материи не дарят бессмертие плоти. :)

Ответ: тринидад wrote:Да,

\фонтанов Бернини\  ах, да конечно))) я зачем-то разделила атлетов с фонтанами и фонтаны сделались загадочными, а так - все на месте. Спасибо :)

\Туллий и Публий\ - Мрамор? ага. Здорово))

тринидад

тринидад wrote:

\Туллий и Публий\ - Мрамор? ага. Здорово))

Ага, Мрамор. :)
Ну разве не "живой" диалог из оного :):

С веселым ржанием пасутся табуны,
И римской ржавчиной окрасилась долина;
Сухое золото классической весны
Уносит времени прозрачная стремнина.

Топча по осени дубовые листы,
Что густо стелются пустынною тропинкой,
Я вспомню Цезаря прекрасные черты —
Сей профиль женственный с коварною горбинкой!

Здесь, Капитолия и Форума вдали,
Средь увядания спокойного природы,
Я слышу Августа и на краю земли
Державным яблоком катящиеся годы.

Да будет в старости печаль моя светла.
Я в Риме родился, и он ко мне вернулся;
Мне осень добрая волчицею была
И - месяц Цезаря — мне август улыбнулся.

Мандельштам
....

РАВНИНЫ

Я запросто себя воображу
На старость лет унылым попрошайкой
В питейном заведении в порту.
Я запросто представлю, как опять,
Подростком став, в углу кропаю вирши,
Чем непроизносимей, тем длинней.
Лишь одного не в силах допустить:
Не дай мне бог стать жителем равнины.

Чудовищно представить эту гладь --
Как будто дождь сровнял с землею горы, --
Лишь каменные фаллосы церквей
Ждут разрушенья, словно пробужденья.
Субстанция пологой пустоты,
Слепая полость в глиняном кувшине,
И гравий -- как гранит или асфальт --
Бесполостью калечащий пространство.

А как расти, где все кругом равно?
В предгорьях веришь в горы; в самом нищем
Ущелье -- по течению реки
Спуститься можно в поисках сокровищ.
Здесь ничего подобного: орел
И решка -- вот для гения весь выбор.
Сдуй фермы с мест -- как тучи поплывут.
Того и жди сюда чужого флота!

Любовь? Не в здешнем климате. Амур,
Овидием описанный проказник,
В раю аркадском будь хоть трижды слеп,
Здесь от жары и холода прозреет.
Равнинным несгибаемых матрон
Не распатронить, если не решила
Умножить население страны
Соитьем в темноте, но не вслепую.

Но и чем климат круче здешний Кесарь.
Он аки коршун кружит наверху.
Где горы, там порой сорвется мытарь,
Где лес, порой подстрелят лесника, --
И не ударит молния в смутьяна.
А на равнине стражи тут как тут:
Придут, распнут -- и прочь... Но можно выпить.
Поколотить жену. И помолиться.

Из захолустья родом (с островков,
Где жульничество пришлых канонерок
Толковый парень мигом в толк возьмет),
На рандеву с историей выходят
Герои на равнину. Полумесяц
Побит крестом. У мельниц ветряных
Крыла недосчитался император,
А самозванец рухнул в поле ржи.

Будь жителем равнины я -- питал бы
Глухую злобу ко всему вокруг, --
От хижин до дворцов, -- и к живописцам,
Апостола малюющим с меня,
И к пастырям, пред засухой бессильным.
Будь пахарем я, что б меня влекло,
Как не картина истребленья градов
И мраморов, потопленных рекой?

Лишь в страшном сне -- точней, в двух страшных снах,
Я вечно обитаю на равнине:
В одном, гоним гигантским пауком,
Бегу и знаю -- он меня догонит;
В другом, с дороги сбившись, под луной
Стою и не отбрасываю тени --
Тарквинием (и столь же одинок
И полн посткоитальною печалью).

Что означает, правда, что страшусь
Себя, а не равнин. Ведь я не против
(Как все) повиноваться и стрелять --
И обитать в пещере с черным ходом.
Оно бы славно... Хоть и не могу
Поэзией наполнить эти долы,
Да дело-то, понятно мне, не в них,
Да и не в ней... Поэзия -- другое.

Оден (в "перессказе" Топорова)

Ответ: Хвала известняку

С поправкой на два тысячелетия и перевод. 8-))