"Это письмо - о поэт!..."

Средняя оценка: 8.6 (5 votes)
Полное имя автора: 
Публий Овидий Назон, Publius Ovidius Naso

    EPISTULAE EX PONTO
        LIBER QUARTUS
            II. Severo

Quod legis, o vates magnorum maxime regum,
venit ab intonsis usque, Severe, Getis,
cuius adhuc nomen nostros tacuisse libellos,
si modo permittis dicere vera, pudet.
Orba tamen numeris cessavit epistula numquam
ire per alternas officiosa vices.
Carmina sola tibi memorem testantia curam
non data sunt: quid enim quae facis ipse darem?
Quis mel Aristaeo, quis Baccho vina Falerna,
Triptolemo fruges, poma det Alcinoo?
Fertile pectus habes interque Helicona colentes
uberius nulli provenit ista seges.
Mittere ad hunc carmen frondes erat addere silvis.
Haec mihi cunctandi causa, Severe, fuit.
Nec tamen ingenium nobis respondet ut ante,
sed siccum sterili vomere litus aro.
Scilicet ut limus venas excaecat in undis
laesaque subpresso fonte resistit aqua,
pectora sic mea sunt limo vitiata malorum
et carmen vena pauperiore fluit.
Si quis in hac ipsum terra posuisset Homerum,
esset, crede mihi, factus et ille Getes.
Da veniam fasso, studiis quoque frena remisi
ducitur et digitis littera rara meis.
Inpetus ille sacer qui vatum pectora nutrit,
qui prius in nobis esse solebat, abest.
Vix venit ad partes, vix sumptae Musa tabellae
inponit pigras paene coacta manus,
parvaque, ne dicam scribendi nulla voluptas
est mihi nec numeris nectere verba iuvat,
sive quod hinc fructus adeo non cepimus ullos,
principium nostri res sit ut ista mali,
sive quod in tenebris numerosos ponere gestus
quodque legas nulli scribere carmen idem est:
excitat auditor studium laudataque virtus
crescit et inmensum gloria calcar habet.
Hic mea cui recitem nisi flavis scripta Corallis
quasque alias gentes barbarus Hister habet?
Sed quid solus agam quaque infelicia perdam
otia materia subripiamque diem?
Nam quia nec vinum nec me tenet alea fallax
per quae clam tacitum tempus abire solet
nec me -- quod cuperem, si per fera bella liceret --
oblectat cultu terra novata suo,
quid nisi Pierides, solacia frigida, restant,
non bene de nobis quae meruere deae?
At tu, cui bibitur felicius Aonius fons,
utiliter studium quod tibi cedit ama
sacraque Musarum merito cole, quodque legamus
huc aliquod curae mitte recentis opus.

***
Это письмо — о поэт! — царей величайший потомок,
    Прямо от гетов к тебе, шерстью обросших, идет.
Странно, что имя твое,— прости мне стыдливую правду,–
    Имя Севера в моих книжках нигде не звучит!
Прозой суровой у нас переписка очередная
    Не прекращалась, но был в пренебрежении стих.
В дар не слал я тебе элегий на добрую память:
    Что мне дарить! Ты сам я без меня одарен.
Кто бы дарил Аристею мед, Триптолему пшеницу,
    Вакху терпкий фалерн иль Алкиною плоды?
Духом ты плодовит и в кругу жнецов Геликона
    Жатву тучнее твоей вряд ли собрат соберет.
Слать стихотворцу стихи — что дубраве зеленые листья,
    Вот где корень моей скромной задержки, Север.
Впрочем, и я уж не тот: оскудел талантом,— похоже,
    Будто прибрежья пески плугом впустую пашу;
Или как ил забивает протоки подводные грязью
    И при заглохших ключах дремлет течение вод,—
Так и душу мою илом бедствий судьба запрудила,
    И оскудевшей струей стих мой уныло течет.
В этой глухой стране сам Гомер, поселенный насильно,
    Стал бы меж гетами впрямь гетом до корня волос.
Не укоряй же, я слаб и ослабил поводья работы,
    Редко теперь вывожу буквы усталой рукой.
Тот сокровенный порыв, питающий душу поэтов,
    Обуревавший меня некогда,— где он? Иссяк,
Чуть шевелится, ползет. На таблички нудная муза
    Будто насильно кладет нехотя пальцы мои.
И наслажденье писать — лишь тень наслажденья былого.
    Как-то безрадостно мне в ритмы слова сопрягать.
Иль оттого, что плоды стихотворства не сорваны мною?
    Сорваны! Горек был плод,— в том-то и горе мое.
Иль оттого, что слагать стихи, когда некому слушать,
    То же, что гордо во тьме в такт, словно в танце, ступать.
Слушатель пыл придает, от хвалы дарование крепнет.
    Слава, как шпоры коню — вихрем взнесет до небес.
Здесь же… читать стихи?.. Но кому? Белокурым кораллам?
    Или иным дикарям-варварам Истра-реки?
Что же, скажи, предпринять при таком одиночестве?
                      Праздность
    Чем мне заполнить? И как длительный день скоротать?
Я не привержен к вину и к метанью костей, когда время
    Так неприметно бежит в смене удач — неудач.
Землю пахать?.. Я бы рад, да злая война не радеет:
    В этом свирепом краю плугом не взрыть целины.
Что ж остается? Одна отрада холодная — музы.
    Нет, не к добру послужил мне этот дар Пиерид.
Ты же, кого поит счастливее ключ Аонийский,
    Чти свой удачливый труд, неистребимо люби
И, пред святынею муз благоговея,— для чтенья
    Мне на край света сюда новую книгу пришли.

Перевод А. Голосовкера


/Karel Willink (Карел Виллинк)/

«… Кого я никак не могу представить - это Овидия. Даже Проперция легче: тощий, болезненный, одержимый своей столь же тощей и болезненной рыженькой, он видится яснее. Скажем, помесь Уильяма Пауэлла и Збигнева Цибульского. Не то с Овидием, хотя он прожил дольше вас всех. Увы, не в тех краях, где ваяли статуи. Или выкладывали мозаики. Или утруждали себя фресками. А если что-то в этом роде было сделано до того, как твой возлюбленный Август вышвырнул его из Рима, то все, несомненно, было уничтожено. Чтобы не оскорблять изысканных вкусов. А впоследствии - ну, впоследствии сгодился бы любой кусок мрамора. Как мы говаривали в северной Скифии - Гиперборея по-вашему, - бумага все стерпит, а в твои дни мрамор был чем-то вроде бумаги.
Ты думаешь, я мелю вздор, но я просто пытаюсь воспроизвести ход мыслей, который привел меня прошлой ночью к замечательному живописному пункту назначения. Конечно, ход этот был извилист; но не слишком. Ибо так или иначе я всегда думал о вас четверых, особенно об Овидии. О Публии Овидии Назоне. И не по причине какой-то особенной близости. Как бы сходно ни выглядели время от времени наши обстоятельства в глазах наблюдателя, я не создам "Метаморфоз". Кроме того, двадцать два года в этих краях не могут тягаться с десятью в Сарматии. Не говоря уж о том, что я видел крушение моего Третьего Рима. Я не лишен тщеславия, но оно имеет пределы. Сейчас, очерченные возрастом, они более ощутимы, чем раньше. Но даже когда щенком я был вышвырнут из дома к Полярному кругу, я никогда не воображал себя его двойником. Хотя тогда моя империя действительно казалась вечной и можно было скитаться по льду наших многочисленных дельт всю зиму.
Нет, я никогда не мог представить лицо Назона…»

Из эссе
«Письмо Горацию» И. Бродского

Информация о произведении
Полное название: 
Epistulae ex Ponto, Понтийские элегии (Послания с Понта), "Это письмо - о поэт!..."
Дата создания: 
8 - 12 гг. н. э.
История создания: 

«… Поздние элегии Овидия явились результатом постигшей его жизненной катастрофы. Все, вероятно, знают судьбу поэта, о ней неоднократно напоминал нам Пушкин. Август подверг Овидия жестокой каре, основная причина которой так и осталась неизвестной. Официально инкриминируя ему эротическую вольность его ранних сочинений, особенно поэмы "Искусство любви", он сослал поэта на западное побережье Черного моря, в глухой городок, где Овидий и умер в постоянной тоске по Риму. Оттуда-то, из скифских Том, Овидий и посылал в Рим свои скорбные и умоляющие о милости элегии, которые объединены в пять книг под общим названием "Печальные". С ними смыкается цикл "Посланий с Понта". Элегии, написанные в ссылке, - вопль о спасении, но рядом с этим, превосходное поэтическое воспроизведение жизни в скифском захолустье.»

Из вступительной статьи С. Шервинского. «Античная лирика», Библиотека всемирной литературы, том 4. Издательство «Художественная литература», Москва, 1968

***
Аристей - сын Аполлона и нимфы Кирены, древнейший земледельческий бог Греции, научивший людей пчеловодству. Триптолем - греческий герой; через него Деметра передала людям культуру разведения пшеницы. Алкиной - мифический царь феаков, гостеприимно принявший Одиссея (см. "Одиссея", песни VI-IX). Кораллы - дикое племя, жившее близ Дуная. Ключ Аонийский - Гиппокрена или Кастальский - источник муз.

Из  Примечаний С. Апта, Ю. Шульца. «Античная лирика», Библиотека всемирной литературы, том 4. Издательство «Художественная литература», Москва, 1968

Ответ: "Это письмо - о поэт!..."

Я не зря вставила "Письмо Горацию" Бродского комментарием к Овидию. И если простительны извилистые пути моих поэтических ассоциаций, то...:

В письме на юг

           Г. Гинзбургу-Воскову

     Ты уехал на юг, а здесь настали теплые дни,
     нагревается мост, ровно плещет вода, пыль витает,
     я теперь прохожу в переулке, все в тени, все в тени, все в тени,
     и вблизи надо мной твой пустой самолет пролетает.

     Господи, я говорю, помоги, помоги ему,
     я дурной человек, но ты помоги, я пойду, я пойду прощусь,
     Господи, я боюсь за него, нужно помочь, я ладонь подниму,
     самолет летит, Господи, помоги, я боюсь.

     Так боюсь за себя. Настали теплые дни, так тепло,
     пригородные пляжи, желтые паруса посреди залива,
     теплый лязг трамваев, воздух в листьях, на той стороне светло,
     я прохожу в тени, вижу воду, почти счастливый.

     Из  распахнутых  окон  телефоны  звенят,  и квартиры шумят,  и  деревья
                                                                листвой полны,
     солнце светит в дали, солнце светит в горах -- над ним,
     в этом городе вновь настали теплые дни.
     Помоги мне не быть, помоги мне не быть здесь одним.

     Пробегай, пробегай, ты любовник, и здесь тебя ждут,
     вдоль решеток канала пробегай, задевая рукой гранит,
     ровно плещет вода, на балконах цветы цветут,
     вот горячей листвой над каналом каштан шумит.

     С каждым днем за спиной все плотней закрываются окна оставленных лет,
     кто-то смотрит вослед -- за стеклом, все глядит холодней,
     впереди, кроме улиц твоих, никого, ничего уже нет,
     как поверить, что ты проживешь еще столько же дней.

     Потому-то все чаще, все чаще ты смотришь назад,
     значит, жизнь -- только утренний свет, только сердца уверенный стук;
     только горы стоят, только горы стоят в твоих белых глазах,
     это страшно узнать -- никогда не вернешься на Юг.

     Прощайте, горы. Что я прожил, что помню, что знаю на час,
     никогда не узнаю, но если приходит, приходит пора уходить,
     никогда не забуду, и вы не забудьте, что сверху я видел вас,
     а теперь здесь другой, я уже не вернусь, постарайтесь простить.

     Горы, горы мои. Навсегда белый свет, белый снег, белый свет,
     до последнего часа в душе, в ходе мертвых имен,
     вечных белых вершин над долинами минувших лет,
     словно тысячи рек на свиданьи у вечных времен.

     Словно тысячи рек умолкают на миг, умолкают на миг, на мгновение вдруг,
     я запомню себя, там, в горах, посреди ослепительных стен,
     там, внизу, человек, это я говорю в моих письмах на Юг:
     добрый день, моя смерть, добрый день, добрый день, добрый день.

1961

Ответ: "Это письмо - о поэт!..."

И еще... столь отчаянной, неприкрытой тоски о потерянном "себе" я видела в поэзии не так уж много.

Ответ: "Это письмо - о поэт!..."

Кстати, ссылки я-то дала. Вот только славен инет своими очепятками. В последней строфе "...Нет, не к добру послужил этот дар Пиерид...", почему-то везде, где я этот текст видела - "нет, НО к добру..." :)

Ответ: "Это письмо - о поэт!..."
мы здесь как-то установили, что ориентируемся на печатные источники, особенно если они не очень современные:)
Ответ: Ответ: "Это письмо - о поэт!..."

Просто тут сомнений даже не могло быть - что точнее. Ведь "но" вместо "не" меняет смысл на противоположный. Навеялось (безадресно:)):

...Живет перепечатками
Газета-инвалид
И только опечатками
Порой развеселит...
(Саша Черный)

А вообще-то - "Будешь читать - не забудь: в этом томике каждая буква // Создана в бурные дни мною на скорбном пути..." (Овидий).