Богиня Разума

Элегия о революционном лицедействе, богоборческом пафосе, всеобъемлющей тщете и забвении.

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img510.imageshack.us/img510/9679/marshs4.jpg

В Париже

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img160.imageshack.us/img160/8122/nk01060rf7.jpg

Воспоминания

Мемуарная проза Бунина, запечатлевшая помимо собственно автобиографии блестящие, безжалостные и весьма проницательные картины нравов художественной среды т.н. Серебряного века и последующей эпохи (три-четыре десятилетия с конца девятнадцатого столетия по революцию, эмиграцию и предвоенный период) и персонально:
Шаляпин http://az.lib.ru/b/bunin_i_a/text_2672.shtml#20
Маяковский http://az.lib.ru/b/bunin_i_a/text_2672.shtml#15
Третий Толстой (Алексей Н. Толстой) http://az.lib.ru/b/bunin_i_a/text_2672.shtml#16
Горький http://az.lib.ru/b/bunin_i_a/text_2672.shtml#13
Куприн http://az.lib.ru/b/bunin_i_a/text_2672.shtml#21
Волошин http://az.lib.ru/b/bunin_i_a/text_2672.shtml#12 , -
а также очерки литературной жизни и быта ненавистного Бунину модернизма и декаданса в лице всех скопом - Брюсова, Бальмонта, Хлебникова, Леонида Андреева, Андрея Белого, Зинаиды Гиппиус, Сологуба и прочих http://imwerden.de/cat/modules.php?name=books&pa=showbook&pid=191 (см. "III "Из записей") и http://az.lib.ru/b/bunin_i_a/text_2672.shtml ("Автографические заметки") в его подаче бессовестных и нечистоплотных кривляк-конъюнктурщиков.
В смысловом и стилистическом плане вплотную примыкает к "Окаянным дням", представляя собой как бы введение к этому надвигающемуся апокалипсису.

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img55.imageshack.us/img55/7538/martinwitfooth10ps0.jpg
http://img55.imageshack.us/img55/6601/michaelhussar10aa3.jpg
http://img55.imageshack.us/img55/8875/paulrumsey5iv2.jpg

Генрих

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img169.imageshack.us/img169/4958/loriearley5fm2.jpg

Господин из Сан-Франциско

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img295.imageshack.us/img295/2120/tonharing3sp1.jpg
http://img295.imageshack.us/img295/8344/55capricjn5.jpg

Далекое

Реквием по России Чехова.

                                          * * *

Давным-давно, тысячу лет тому назад, жил да был вместе со мною на Арбате, в гостинице "Северный полюс", некий неслышный, незаметный, скромнейший в мире Иван Иваныч, человек уже старенький и довольно потрепанный.
Из году в год жила, делала свое огромное дело Москва. Что-то делал, зачем-то жил на свете и он. Часов в девять он уходил, в пятом возвращался. О чем-то тихо, но ничуть не печально думая, он снимал с гвоздя в швейцарской свой ключ, поднимался во второй этаж, шел по коленчатому коридору. В коридоре очень сложно и очень дурно пахло и особенно чем-то тем, душным и резким, чем натирают полы в дрянных гостиницах. Коридор был темный и зловещий (номера выходили окнами во двор, а стекла над их дверями давали мало света), и весь день горела в конце каждого его колена лампочка с рефлектором. Но казалось, что Иван Иваныч не испытывал ни малейшей доли тех тяжких чувств, которые возникали насчет коридора у людей, не привыкших к "Северному полюсу". Он шел по коридору спокойно и просто. Встречались ему его сожители: бодро спешащий, с молодой бородой и ярким взглядом, студент, на ходу надевавший шинель в рукава; независимого вида стенографистка, рослая, манящая, несмотря на свое сходство с белым негром; старая маленькая дама на высоких каблучках, всегда наряженная, нарумяненная, с коричневыми волосами, с вечным клокотанием мокроты, в груди, о встрече с каковой дамой предупреждал быстро бегущий по коридору лепет бубенчиков на ее курносом мопсе с выдвинутой нижней челюстью, с яростно и бессмысленно вылупленными глазами... Иван Иваныч вежливо со всеми встречными раскланивался и ничуть не претендовал на то, что ему едва кивали в ответ. Он проходил одно колено, заворачивал в другое, еще более длинное и черное, где еще дальше краснела и блистала впереди стенная лампочка, совал ключ в свою дверь - и уединялся за нею до следующего утра.
Чем он у себя занимался, как коротал свой досуг? А бог его знает. Домашняя его жизнь, ничем внешним не проявляемая, никому не нужная, была тоже никому неведома даже горничной и коридорному, нарушавшим его затворничество только подачей самовара, уборкой постели и гнусного умывальника, из которого струя воды била всегда неожиданно и не на лицо, не на руки, а очень высоко и в сторону, вкось. С редкой, повторяю, незаметностью, с редким однообразием существовал Иван Иваныч. Проходила зима, наступала весна. Неслись, грохотали, звенели конки по Арбату, непрерывно спешили куда-то, навстречу друг другу, люди, трещали извозчичьи пролетки; кричали разносчики с лотками на головах, к вечеру в далеком пролете улицы сияло золотисто-светлое небо заката, музыкально разливался над всеми шумами и звуками басистый звон с шатровой, древней колокольни - Иван Иваныч как будто даже и не видел, не слышал ничего этого. Ни зима, ни весна, ни лето, ни осень не оказывали ни малейшего видимого влияния ни на него, ни на образ его жизни. Но вот, однажды весной, приехал откуда-то, взял номер в "Северном полюсе" и стал ближайшим соседом Иван Иваныча какой-то князь. И произошло с Иваном Иванычем нечто совершенно нежданное, негаданное.
Чем мог поразить его князь? Конечно, не титулом, - была же старейшая сожительница Ивана Иваныча, маленькая дама с мопсом, тоже особой титулованной, и, однако, не чувствовал он к ней ровно ничего. Чем мог пленить? Конечно, не богатством и не внешностью, - князь был очень прожившийся человек, а на вид очень запущенный, нескладно огромный, с мешками под глазами, с шумной, тяжкой одышкой. И все-таки был Иван Иваныч и поражен и пленен, а главное, совсем вон выбит из своей долголетней колеи. Он превратил свое существование в какое-то непрестанное волнение. Он поверг себя в тревожное, мелкое и постыдное обезьянство.
Князь приехал, поселился, стал уходить и приходить, с кем-то видеться, о чем-то хлопотать, - совершенно так же, разумеется, как делали это все, которые останавливались в "Северном полюсе", которых перебывало на памяти Ивана Иваныча великое множество и навязываться на знакомство с которыми Ивану Иванычу и в голову не приходило. Но князя он почему-то из всех отличил. Перед князем он, при второй же или третьей встрече в коридоре, почему-то расшаркался, представился и со всяческими любезнейшими извинениями попросил сказать как можно точнее, который час. А завязав таким ловким образом знакомство, просто влюбился в князя, привел в полное расстройство весь свой обычный жизненный уклад и рабски стал подражать князю чуть не на каждом шагу.
Князь, например, ложился спать поздно. Он возвращался домой часа в два ночи (и всегда на извозчике). Стала и у Ивана Иваныча гореть до двух часов лампа. Он зачем-то ждал возвращения князя, его грузных шагов по коридору, его свистящей одышки. Он ждал с радостью, чуть не с трепетом и порою даже высовывался из своего номерка, чтобы видеть подходящего князя, поговорить с ним. Князь шел не спеша, как бы не видя его, и всегда спрашивал одно и то же глубоко безразличным тоном:
- А, а вы еще не спите?
И Иван Иваныч, замирая от восторга, хотя, впрочем, без всякой робости и без всякого подобострастия, отвечал:
- Нет, князь, не сплю еще. Время детское, всего десять минут третьего... Гуляли, развлекались?
- Да, - говорил князь, сопя и не попадая ключом в дверную скважину, - встретил старого знакомого, зашли, посидели в трактире... Покойной ночи...
Тем все дело и кончалось, так холодно, хотя и вежливо, обрывал князь свою ночную беседу с Иван Иванычем, но с Иван Иваныча и этого было достаточно. На цыпочках возвращался он к себе, привычно делал все то, что полагается перед сном, немножко крестился и кивал в угол, неслышно укладывался в постель за перегородкой и тотчас же засыпал, совершенно счастливый и совершенно бескорыстный в дальнейших намерениях своих насчет князя, если не считать невиннейшего вранья коридорному утром.
- А я вчера опять засиделся. Опять заговорились с князем до третьих петухов.
Князь с вечера выставлял за дверь свои большие растоптанные башмаки и вывешивал широчайшие серебристые панталоны. Стал и Иван Иваныч выставлять свои сморщенные сапожки которые чистились прежде в двунадесятые праздники, и вывешивать брючки с оборванными пуговицами, которые прежде не вывешивались никогда, даже под рождество, под пасху.
Князь просыпался рано, страшно кашлял, с жадностью закуривал толстую папиросу, кричал, отворив дверь в коридор, на весь дом: "Коридорный! Чаю!" - и, шлепая туфлями, в халате, надолго уходил за нуждой. Стал и Иван Иваныч делать то же - кричал в коридор о самоваре и, в калошах на босу ногу, в лет нем пальтишке на заношенном белье, бежал и себе за нуждой, хотя прежде бегал он туда всегда вечером.
Князь однажды сказал, что он очень любит цирк и часто бывает в нем. Решил сходить в цирк и Иван Иваныч, никогда цирка не любивший, бывший в цирке не менее сорока лет тому назад, и однажды сходил-таки и с восхищением рассказал ночью князю, какое он получил огромное наслаждение...
Ах, весна, весна! Все дело было, верно, в том, что происходил весь этот вздор весною.
Каждая весна есть как бы конец чего-то изжитого и начало чего-то нового Той далекой московской весной этот обман был особенно сладок и силен - для меня по моей молодости и потому, что кончались мои студенческие годы, а для многих прочих просто по причине весны, на редкость чудесной. Каждая весна праздник, а та весна была особенно празднична.
Москва прожила свою сложную и утомительную зиму. А потом прожила великий пост, пасху и опять почувствовала, будто она что-то кончила, что то свалила с плеч, дождалась чего-то настоящего. И было множество москвичей, которые уже меняли или готовились изменить свою жизнь, начать ее как бы сначала и уже по-иному, чем прежде, зажить разумнее, правильнее, моложе и спешили убирать квартиры, заказывать летние костюмы, делать покупки, - а ведь покупать (даже нафталин) весело! - готовились, одним словом, к отъезду из Москвы, к отдыху на дачах, на Кавказе, в Крыму, за границей, вообще к лету, которое, как всегда кажется, непременно должно быть счастливым и долгим, долгим.
Сколько прекрасных, радующих душу чемоданов и новеньких, скрипящих корзин было куплено тогда в Леонтьевском переулке и у Мюра-Мерилиза! Сколько народу стриглось, брилось у Базиля и Теодора! И один за другим шли солнечные, возбуждающие дни, дни с новыми запахами, с новой чистотой улиц, с новым блеском церковных маковок на ярком небе, с новым Страстным, с новой Петровкой, с новыми светлыми нарядами на щеголихах и красавицах, пролетавших на легких лихачах по Кузнецкому, с новой светло-серой шляпой знаменитого актера, тоже быстро пролетавшего куда-то на "дутых" Все кончали какую-то полосу своей прежней, не той, какой нужно было, жизни, и чуть не для всей Москвы был канун жизни новой, непременно счастливой, - был он и у меня, у меня даже особенно, гораздо больше других, как казалось мне тогда И все близился и близился срок моей разлуки с "Северным полюсом", со всем тем, чем жил я в нем по-студенчески, и с утра до вечера был я в хлопотах, в разъездах по Москве, во всяческих радостных заботах. А что же делал мой сосед по номерам, скромнейший современник наш? Да приблизительно то же, что и мы. С ним случилось в конце концов то же самое, что и со всеми нами.
Шли апрельские и майские дни, неслись, звенели конки, непрерывно спешили люди, трещали извозчичьи пролетки, нежно и грустно (хотя дело шло лишь о спарже) кричали разносчики с лотками на головах, сладко и тепло пахло из кондитерской Скачкова, стояли кадки с лаврами у подъезда "Праги", где хорошие господа уже кушали молодой картофель в сметане, день незаметно клонился к вечеру, и вот уже сияло золотисто-светлое предзакатное небо на западе и музыкально разливался над счастливой, людной улицей басистый звон с шатровой колокольни День за днем жил весенний город своей огромной, разнообразной жизнью, и я был одним из самых счастливых участников ее, жил всеми ее запахами, звуками, всей ее суетой, встречами, делами, покупками, брал извозчика, входил с приятелями в кафе Трамбле, заказывал в "Праге" ботвинью, закусывал рюмку холодной водки свежим огурчиком... А Иван Иваныч? А Иван Иваныч тоже куда-то ходил, тоже где-то бывал, делал что-то свое, маленькое, чрезвычайно маленькое, приобретая за это право на дальнейшее существование среди нас, то есть на обед за тридцать копеек в кухмистерской напротив "Северного полюса" и на номер в "Северном полюсе". Он только это скромное право зарабатывал себе где-то и чем-то и, казалось, был совершенно чужд всем нашим надеждам на какую-то новую жизнь, на новый костюм, новую шляпу, новую стрижку, на то, чтобы с кем-то в чем-то сравняться, завести знакомство, дружбу... Но вот приехал князь.
Чем мог он очаровать, поразить Ивана Иваныча? Но ведь не важен предмет очарования, важна жажда быть очарованным. Был, кроме того, князь человеком с остатками широких замашек, человеком глубоко прожившимся, но, значит, и пожившим в свое время как следует. Ну вот и возмечтал бедный Иван Иваныч зажить и себе по-новому, по-весеннему, с некоторыми замашками и даже развлечениями. Что ж, разве это плохо - не заваливаться спать в десять часов, вывешивать для чистки штаны, ходить за нуждой до умывания? Разве это не молодит - зайти постричься, подравнять, укоротить бороду, купить молодящую серенькую шляпу и воротиться домой с какой-нибудь покупочкой, хоть с четвертью фунта каких-нибудь пустяков, красиво перевязанных руками хорошенькой приказчицы? И Иван Иваныч, постепенно и все больше входя в искушение, все это по-своему и проделал, то есть исполнил в меру своих сил и возможностей почти все, что исполнили и прочие: и знакомство завел, и обезьянничать стал, - право, не больше других! - и весенних надежд набрался, и некоторую долю весеннего беспутства внес в свою жизнь, и к замашкам приобщился, и бороду подстриг, и с какими-то сверточками в руках стал возвращаться в "Северный полюс" в предвечерний час, и даже больше того: купил и себе серенькую шляпу, и нечто дорожное, - чемоданчик за рубль семьдесят пять, весь в блестящих жестяных гвоздях, - возмечтав непременно съездить летом к Троице или в Новый Иерусалим...
Сбылась ли эта мечта и чем вообще кончился порыв Ивана Иваныча к новой жизни, право, не знаю. Думаю, что кончился он, как и большинство наших порывов, неважно, но, повторяю, ничего определенного сказать не могу. А не могу потому, что вскоре мы все, то есть князь, Иван Иваныч и я, в один прекрасный день расстались, и расстались не на лето, не на год, не на два, а навеки. Да, не больше не меньше как навеки, то есть чтобы уж никогда, ни в какие времена до скончания мира не встретиться, каковая мысль мне сейчас, невзирая на всю ее видимую странность, просто ужасна: подумать только, - никогда! В сущности все мы, в известный срок живущие на земле вместе и вместе испытывающие все земные радости и горести, видящие одни и то же небо, любящие и ненавидящие в конце концов одинаковое и все поголовно обреченные одной и той же казни, одному и тому же исчезновению с лица земли, должны были бы питать друг к другу величайшую нежность, чувство до слез умиляющей близости и просто кричать должны были бы от страха и боли, когда судьба разлучает нас, всякий раз имея полную возможность превратить всякую нашу разлуку, даже десятиминутную, в вечную. Но, как известно, мы в общем весьма далеки от подобных чувств и часто разлучаемся даже с самыми близкими как нельзя более легкомысленно. Так, конечно, расстались и мы, - князь, Иван Иваныч и я. Привели однажды перед вечером князю извозчика на Смоленский вокзал, - плохонького, за шесть гривен, - а мне на Курский, за полтора целковых, на серой резвой кобыле, - и мы расстались, даже и не попрощавшись друг с другом. И остался Иван Иваныч в своем мрачном коридоре, в своей клетке с тусклым стеклом над дверью, и разъехались мы с князем в совершенно разные стороны, рассовав во вое руки чаевые и севши каждый на свою пролетку, - князь, кажется, довольно равнодушный, а я бодрый, во всем новеньком, смутно ждущий какой-то чудесной встречи в вагоне, в пути... И помню как сейчас: ехал я к Кремлю, а Кремль был озарен вечерним солнцем, ехал через Кремль, мимо соборов, - ах, как хороши они были, боже мой! - потом по пахучей от всякой москатели Ильинке, где уже была вечерняя тень, потом по Покровке, уже осеняемой звоном и гулом колоколов, благословляющих счастливо кончившийся суетный день, - ехал и не просто радовался и самому себе и всему миру, а истинно тонул в радости существования, как-то мгновенно, еще на Арбатской площади, позабыв и "Северный полюс", и князя, и Ивана Иваныча, и был бы, вероятно, очень удивлен, если бы мне сказали тогда, что навсегда сохранятся и они в том сладком и горьком сне прошлого, которым до могилы будет жить моя душа, и что будет некий день, когда буду я тщетно взывать и к ним:
- Милый князь, милый Иван Иваныч, где-то гниют теперь ваши кости? И где наши общие глупые надежды и радости, наша далекая московская весна?

Захар Воробьев

К писателям мира

«Группа русских писателей» прислала в Париж из России - «с великим риском, с риском для жизни», по ее собственному выражению, - свой крик о спасении, обращенный «к писателям мира».
Представители великой русской литературы, внесшей в сокровищницу мировой литературы бесценные дары, влиявшие на жизнь всех цивилизованных народов, вопиют из той преисподней, в которую обращена ныне вся великая страна наша:
«Почему вы, прозорливцы, проникающие в глубины души человеческой, в душу эпох и народов, вы, ухо, глаз и совесть мира, почему вы проходите мимо нас, обреченных грызть цепи нашей тюрьмы? Почему вы, воспитанные на творениях также и наших гениев слова, молчите, когда идет удушение нашей литературы в ее зрелых плодах и ее зародышах? Послушайте нас, откликнитесь! Нам нужна только ваша моральная поддержка, ваше моральное осуждение жесточайшей из деспотий, которой является коммунистическая власть в России. Ваш голос нужен не только нам и России. Подумайте и о самих себе: с дьявольской энергией, во всей своей величине, видимой только нам, ваши народы толкаются на тот же путь ужасов и крови, на который десять лет тому назад был столкнут наш народ. Мы лично гибнем. Многие из нас уже не в состоянии передать пережитый нами страшный опыт потомкам. Познайте его, изучите, вы, свободные! Сделайте это - нам легче будет умирать. Из нашей могилы заклинаем вас: вслушайтесь, вчитайтесь, вдумайтесь в наше слово!»
К писателям всего мира обращаюсь и я (и горячо зову присоединиться ко мне всех русских писателей, сущих в изгнании): да, вслушайтесь, вдумайтесь, отзовитесь на этот потрясающий вопль!
Семь лет, прожитых мною в Европе, целых семь лет с несказанным изумлением и ужасом восклицаю я внутренне: да где же вы, «совесть мира, прозорливцы», что же молчите вы, глядя на то, что творится рядом с вами, в цивилизованной Европе, в христианском мире?
Мы, писатели-изгнанники, не раз пытались своими воплями заставить очнуться европейский мир, обезумевший и окаменевший в своих материальных расчетах. Слышали ли вы нас, «писатели мира»? У меня горит лицо от стыда за себя, за свою новую, может быть, напрасную попытку, - и все-таки я снова и снова говорю:
- Отзовитесь!
 

Кавказ

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img91.imageshack.us/img91/7459/johnkolbek5ju1.jpg

Конец Мопассана

Мрачный очерк последних дней Мопассана с характерным для Бунина пристальным интересом к физиологии, патологии и смерти, представляющих человеческий удел на равных с возвышенным и прекрасным.

                                                              * * *

Мопассан скончался в Париже, и лечебнице доктора Бланш, тридцать пять лет тому назад.
Литературное и светское общество того времени было чрезвычайно взволновано этой смертью и всем тем, что ей предшествовало.
Взволновано, главным образом, потому, что обстоятельства болезни знаменитого писателя содержались в глубокой тайне.
Рассказывали тысячи небылиц, объявляли Мопассана сумасшедшим задолго до того, как он стал им, даже присылали ему на Ривьеру, куда послали его врачи, вырезки из газет, где говорилось, будто он уже сидит и сумасшедшем доме, распускали слухи, что «этот кумир женщин, певец радости жизни», лижет стены своей камеры, находится в состоянии полного идиотизма. Потом всеми способами пытались проникнуть к нему в лечебницу...
Что происходило на самом деле? Как провел последний год своей жизни этот «воплощенный идеал своей Эпохи», как называли его многие? Что такое было его таинственное безумие? Откуда было оно у этого сильного, жизнерадостного человека, неутомимого спортсмена, неутомимого любовника?
Жорж Норманди впервые открывает нам тайну последних дней Мопассана в своей новой книге о нем.
Мать Мопассана, Лора де Мопассан, о которой Норманди говорит, что она достойна разделить славу своего сына, так как это она развила и воспитала в нем его замечательные качества и любовь к литературе, всю жизнь страдала таинственной болезнью, мало известной в то время и теперь именующейся базедовой. Признаки этой болезни выражаются в увеличении сердца, глаз, шеи и «делают взгляд блестящим и неподвижным, а выражение лица трагическим».
Болезнь эта делает нервную систему необычайно чувствительной, парализует мускулы лица и глаз, делает больного раздражительным, неспособным долго оставаться на одном месте, бывает причиной сильных головных болей, нарушает все главные отправления организма.
Об отце, Густаве де Мопассан, известно очень мало. Он скончался в параличе, глубоким стариком, в Сент-Максиме. Брат Мопассана, Эрвье, в цвете сил и здоровья внезапно заболевает (от солнечного удара, по уверению родителей) и через несколько месяцев умирает в доме для умалишенных. Смерть эта производит сильное впечатление на Мопассана — в лечебнице доктора Бланш, в бреду, он постоянно возвращается к покойнику брату, к его могиле.
Остается дядя по матери, Альфред де Нуаттевен, необычайное сходство с которым Мопассана обращает всеобщее внимание.
Сходство это так велико, что Флобер пишет его матери, подруге своего детства: «Несмотря на разницу и нашем возрасте, я вижу в твоем сыне «друга». К тому же он так напоминает мне моего бедного Альфреда! Меня иногда потрясает это сходство, особенно когда он опускает голову, читая стихи».
Норманди говорит больше:
«Есть какой-то ужасный рок в том, что малоизвестная жизнь Альфреда де Пуаттевен есть как бы точный эскиз славной жизни Мопассана, который и физически поразительно походит на своего дядю». Жизнь Альфреда была в высшей степени мучительна своей нервностью, постоянным самоанализом, раздвоением, невероятной чувствительностью, раздираема самолюбием и непомерной гордостью, «этим великолепным недостатком всего его рода», отличалась беспорядочностью, неумеренностью, «эксцессами всякого рода», дебошами и оргиями.
Такова наследственность Мопассана.
Был ли он болен базедовой болезнью?
Этот вопрос ставится неоднократно, но, однако, точного ответа на него врачи не дают.
А меж тем известно, что, несмотря на свою великолепно здоровую внешность, на необычайную выносливость в труде и спорте и неутомимость в любви, он уже в молодости страдает непонятными головными болями, бессонницами и что с 1830 года у него проявляется странная болезнь глаз, «невольно заставляющая вспоминать о тех временах, когда его мать была осуждена врачами жить в темноте, так как малейший свет заставлял ее кричать от боли». Б 1885 году правый глаз Мопассана не может уже переносить минутного напряжения, пищеварение сопровождается сильнейшими болями и пояснице, нервными сердцебиениями, приливами крови к голове; во время приступа мигрени поверхность его рук, так же, как и спина, теряет чувствительность, и все это опять очень сходится с некоторыми проявлениями болезни Лоры Мопассан.
И вот эта блестящая, с виду такая счастливая, а на самом деле мучительная жизнь, в которой сроки здоровья все сокращаются, приходит к концу.
Мопассан на Ривьере, в Каннах, куда отослали его врачи. Силы его на исходе. Он напрасно пытается продолжать роман «Angelus», которому не суждено двинуться дальше пятидесятой страницы. Он уже чувствует, что «мысль понемногу уходит из его мозга, утекает, как вода из сита...». С ним происходят странные вещи: выйдя на прогулку, он встречает по дороге в Грасс, у кладбища, привидение, после завтрака ему кажется, что рыба, которую он только что съел, «вошла ему в легкие и что он может умереть от этого...». Он борется с туманом, все чащей гуще заволакивающим его сознание, пытается успокоить мать, живущую в Ницце, молча терпит выходки друзей и врагов, на все лады печатно и устно провозглашающих его сумасшедшим, пишет завещание...
Тридцать первого декабря 1891 года солнце заходит за Эстерель среди особенного великолепия.
— Я никогда не видел подобной феерии в небе! — задумчиво говорит Мопассан своему слуге Франсуа, любуясь закатом. — Это настоящая кровь...
На другой день он встает в семь часов, собираясь ехать с утренним поездом к матери в Ниццу. Но во время бритья испытывает странное недомоганье — ему кажется, что глаза его что-то застилает. Он готов отказаться от поездки, говорит об этом Франсуа, но тот успокаивает его, приносит ему обычный завтрак — чай и два яйца.
После завтрака ему лучше, он просматривает множество полученных писем и бормочет:
— Пожеланья, все пожеланья!
Поздравление матросов с «Бель-Ами» трогает его гораздо больше. Он выходит к ним, долго и дружески разговаривает с ними. В десять часов он решает ехать.
— Иначе мать подумает, что я болен...
Он поехал с Франсуа. В пути не отрывает взгляда от зелено-голубого, блещущего моря, говорит: великолепная погода для прогулки на яхте!
За завтраком у матери он, по словам Франсуа, спокоен, ест с большим аппетитом. Г-жа Мопассан, напротив, находит, что сын ее очень возбужден. Он с чрезмерной порывистостью обнял ее при встрече, благодаря ему настроение за столом несколько повышенное. Но утверждению постоянного домашнего врача г-жи Мопассан, бредит во время завтрака, говорит о каком то событии, о котором он будто бы предупрежден посредством «пилюли»... Заметив общее удивление, он, однако, спохватывается и сидит до конца завтрака грустный.
Франсуа рассказывает, что он и его господин мирно уехали в четыре часа домой, что, вернувшись к себе, Мопассан надел шелковую рубашку, чтобы чувствовать себя свободнее, и, видимо, довольный тем, что находится у себя, один, пообедал, как обычно. Г-жа Мопассан, напротив, говорит, что сын обедал у нее и что среди обеда она с ужасом заметила, что он бредит. Она пробовала уговорить его лечь в постель и остаться ночевать у нее, он отвечал, что ему непременно надо в Канны. В конце концов, забыв собственную болезнь, потрясенная его безумным видом, она охватила его ноги, стала молить пощадить ее старость, не уходить в таком состоянии, остаться... Не слушая, должно быть, не сознавая, кто с ним, занятый своими видениями, он оттолкнул ее и, что-то бормоча, шатаясь, едва держась па ногах, бросился вон и исчез в ночной темноте...

Как бы то ни было, он наконец дома. Франсуа приносит ему на ночь чашку ромашки. Он жалуется на сильные боли в спине, на нервность. Франсуа ставит ему банки, и он успокаивается. В половине двенадцатого он в постели. Франсуа, заметив, что он закрыл глаза, на цыпочках удаляется. Но тут вскоре звонок на крыльце: какая-то таинственная телеграмма. Однако Франсуа не решается беспокоить своего крепко спящего господина.
В два без четверти он вскакивает, разбуженный страшным шумом, доносящимся из комнаты Мопассана. Он бросается туда. Мопассан поворачивается к нему, бледный, с трясущимися руками, с окровавленным горлом:
— Взгляните, Франсуа, что я сделал! Я перерезал себе горло... Это уже чистое безумие...
Франсуа, с помощью матросов с «Бель-Ами», укладывает его, — на что приходится употребить большую силу, — вызывает доктора... И через несколько дней после того толпа, собравшаяся на платформе каннского вокзала, со сладострастным любопытством и ужасом смотрит на знаменитого писателя, едва стоящего на ногах, поддерживаемого с одной стороны Франсуа, с другой – присланным из Парижа больничным служителем, и шепотом передает друг другу, что под пальто у него смирительная рубашка, что его везут в сумасшедший дом.

  (окончание здесь http://pergam-club.ru/book/6150 )

                                                                       * * *

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img689.imageshack.us/img689/7965/alfredkubin.jpg
http://img689.imageshack.us/img689/3224/dalif.jpg
http://img689.imageshack.us/img689/1210/mopas.jpg

Красавица

Чиновник  казенной  палаты,  вдовец,  пожилой,  женился на
молоденькой, на красавице, дочери воинского начальника. Он  был
молчалив  и  скромен,  а  она  знала  себе  цену. Он был худой,
высокий, чахоточного сложения носил очки  цвета  йода,  говорил
несколько  сипло  и,  если  хотел  сказать что-нибудь погромче,
срывался в фистулу. А  она  была  невелика,  отлично  и  крепко
сложена,  всегда хорошо одета, очень внимательна и хозяйственна
по дому, взгляд имела зоркий. Он казался столь  же  неинтересен
во  всех  отношениях, как множество губернских чиновников, но и
первым браком был женат  на  красавице  --  все  только  руками
разводили: за что и почему шли за него такие?

     И   вот   вторая   красавица  спокойно  возненавидела  его
семилетнего мальчика от первой, сделала вид, что совершенно  не
замечает   его.  Тогда  и  отец,  от  страха  перед  ней,  тоже
притворился, будто у  него  нет  и  никогда  не  было  сына.  И
мальчик,  от  природы  живой,  ласковый,  стал в их присутствии
бояться слово сказать, а там и совсем затаился, сделался как бы
несуществующим в доме.

     Тотчас после  свадьбы  его  перевели  спать  из  отцовской
спальни   на  диванчик  в  гостиную,  небольшую  комнату  возле
столовой, убранную синей бархатной мебелью. Но сон у  него  был
беспокойный,  он каждую ночь сбивал простыню и одеяло на пол. И
вскоре красавица сказала горничной:

     -- Это безобразие,  он  весь  бархат  на  диване  изотрет.
Стелите  ему,  Настя, на полу, на том тюфячке, который я велела
вам спрятать в большой сундук покойной барыни в коридоре.

     И мальчик, в своем  круглом  одиночестве  на  всем  свете,
зажил  совершенно  самостоятельной,  совершенно обособленной от
всего дома жизнью, -- неслышной, незаметной, одинаковой изо дня
в день: смиренно  сидит  себе  в  уголке  гостиной,  рисует  на
грифельной  доске домики или шепотом читает по складам все одну
и ту же книжечку с картинками, купленную еще при покойной маме,
смотрит в окна... Спит он на полу  между  диваном  и  кадкой  с
пальмой.  Он  сам  стелет себе постельку вечером и сам прилежно
убирает, свертывает ее утром и уносит в коридор в мамин сундук.
Там спрятано и все остальное добришко его.

     28 сентября 1940

Легкое дыхание

О Женственности, исчерпывающейся Эросом и Танатосом.

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ
http://img161.imageshack.us/img161/5922/pic091zf5.jpg

Маяковский

"Маяковский - лучший и талантливейший поэт нашей эпохи"
                                           И. В. Сталин

                                               * * *

Кончая свои писательские воспоминания, думаю, что Маяковский останется в истории литературы большевицких лет как самый низкий, самый циничный и вредный слуга советского людоедства, по части литературного восхваления его и тем самым воздействия на советскую чернь, - тут не в счет, конечно, только один Горький, пропаганда которого с его мировой знаменитостью, с его большими и примитивными литературными способностями, как нельзя более подходящими для вкусов толпы, с огромной силой актерства, с гомерической лживостью и беспримерной неутомимостью в ней оказала такую страшную преступную помощь большевизму поистине "в планетарном масштабе". И советская Москва не только с великой щедростью, но даже с идиотской чрезмерностью отплатила Маяковскому за все его восхваления ее, за всякую помощь ей в деле развращения советских людей, в снижении их нравов и вкусов. Маяковский превознесен в Москве не только как великий поэт. В связи с недавней двадцатилетней годовщиной его самоубийства московская "Литературная газета" заявила, что "имя Маяковского воплотилось в пароходы, школы, танки, улицы, театры и другие долгие дела. Десять пароходов "Владимир Маяковский" плавают по морям и рекам. "Владимир Маяковский" было начертано на броне трех танков. Один из них дошел до Берлина, до самого рейхстага. Штурмовик "Владимир Маяковский" разил врага с воздуха. Подводная лодка "Владимир Маяковский" топила корабли в Балтике. Имя поэта носят: площадь в центре Москвы, станции метро, переулок, библиотека, музеи, район в Грузии, село в Армении, поселок в Калужской области, горный пик на Памире, клуб литераторов в Ленинграде, улицы в пятнадцати городах, пять театров, три городских парка, школы, колхозы..." (А вот Карлу Либкнехту не повезло: во всей советской России есть всего-навсего один-единственный "Гусиный колхоз имени Карла Либкнехта".) Маяковскому пошло на пользу даже его самоубийство: оно дало повод другому советскому поэту, Пастернаку, обратиться к его загробной тени с намеком на что-то даже очень возвышенное:
  
   Твой выстрел был подобен Этне
   в предгорье трусов и трусих!
  
   Казалось бы, выстрел можно уподоблять не горе, а какому-нибудь ее действию, - обвалу, извержению... Но поелику Пастернак считается в советской России да многими и в эмиграции тоже гениальным поэтом, то и выражается он как раз так, как и подобает теперешним гениальным поэтам, и вот еще один пример тому из его стихов:
   
   Поэзия, я буду клясться
   тобой и кончу, прохрипев:
   ты не осанка сладкогласца,
   ты лето с местом в третьем классе,
   ты пригород, а не припев.
   
   Маяковский прославился в некоторой степени еще до Ленина, выделился среди всех тех мошенников, хулиганов, что назывались футуристами. Все его скандальные выходки в ту пору были очень плоски, очень дешевы, все подобны выходкам Бурлюка, Крученых и прочих. Но он их всех превосходил силой грубости и дерзости. Вот его знаменитая желтая кофта и дикарская раскрашенная морда, но сколь эта морда зла и мрачна! Вот он, по воспоминаниям одного из его тогдашних приятелей, выходит на эстраду читать свои вирши публике, собравшейся потешиться им: выходит, засунув руки в карманы штанов, с папиросой, зажатой в углу презрительно искривленного рта. Он высок ростом, статен и силен на вид, черты его лица резки и крупны, он читает, то усиливая голос до рева, то лениво бормоча себе под нос; кончив читать, обращается к публике уже с прозаической речью:
   - Желающие получить в морду благоволят становиться в очередь.
   Вот он выпускает книгу стихов, озаглавленную будто бы необыкновенно остроумно: "Облако в штанах". Вот одна из его картин на выставке, - он ведь был и живописец: что-то как попало наляпано на полотне, к полотну приклеена обыкновенная деревянная ложка, а внизу подпись: "Парикмахер ушел в баню"...
   Если бы подобная картина была вывешена где-нибудь на базаре в каком-нибудь самом захолустном русском городишке, любой прохожий мещанин, взглянув на нее, только покачал бы головой и пошел дальше, думая, что выкинул эту штуку какой-нибудь дурак набитый или помешанный. А Москву и Петербург эта штука все-таки забавляла, там она считалась "футуристической". Если бы на какой-нибудь ярмарке балаганный шут крикнул толпе становиться в очередь, чтобы получать по морде, его немедля выволокли бы из балагана и самого измордовали бы до бесчувствия. Ну, а русская столичная интеллигенция все-таки забавлялась Маяковскими и вполне соглашалась с тем, что их выходки называются футуризмом.
   В день объявления первой русской войны с немцами Маяковский влезает на пьедестал памятника Скобелеву в Москве и ревет над толпой патриотическими виршами. Затем, через некоторое время, на нем цилиндр, черное пальто, черные перчатки, в руках трость черного дерева, и он в этом наряде как-то устраивается так, что на войну его не берут. Но вот наконец воцаряется косоглазый, картавый, лысый сифилитик Ленин, начинается та эпоха, о которой Горький, незадолго до своей насильственной смерти брякнул: "Мы в стране, освещенной гением Владимира Ильича Ленина, в стране, где неутомимо и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина!" Воцарившись, Ленин, "величайших гений всех времен и народов", как неизменно называет его теперь Москва, провозгласил:
   "Буржуазный писатель зависит от денежного мешка, от подкупа. Свободны ли вы, господа писатели, от вашей буржуазной публики, которая требует от вас порнографии в рамках и картинках, проституции в виде "дополнения" к "святому искусству" вашему?"
   "Денежный мешок, порнография в рамках и картинках, проституция в виде дополнения..." Какой словесный дар, какой убийственный сарказм! Недаром твердит Москва и другое: "Ленин был и величайшим художником слова". Но всего замечательней то, что он сказал вскоре после этого:
   "Так называемая "свобода творчества" есть барский анахронизм. Писатели должны непременно войти в партийные организации".
   И вот Маяковский становится уже неизменным слугою РКП (Российской Коммунистической Партии), начинает буянить в том же роде, как буянил, будучи футуристом: орать, что "довольно жить законами Адама и Евы", что пора "скинуть с корабля современности Пушкина", затем - меня: твердо сказал на каком-то публичном собрании (по свидетельству Е. Д. Кусковой в ее статьях "До и после", напечатанных в прошлом году в "Новом Русском Слове" по поводу моих "Автобиографических заметок"):
   "Искусство для пролетариата не игрушка, а оружие. Долой "Буниновщину" и да здравствуют передовые рабочие круги!"
   Что именно требовалось, как "оружие", этим кругам, то есть, проще говоря, Ленину с его РКП, единственной партией, которой он заменил все прочие партийные организации? Требовалась "фабрикация людей с материалистическим мышлением, с материалистическими чувствами", а для этой фабрикации требовалось все наиболее заветное ему, Ленину, и всем его соратникам и наследникам: стереть с лица земли и оплевать все прошлое, все, что считалось прекрасным в этом прошлом, разжечь самое окаянное богохульство, - ненависть к религии была у Ленина совершенно патологическая, - и самую зверскую классовую ненависть, перешагнуть все пределы в беспримерно похабном самохвальстве и прославлении РКП, неустанно воспевать "вождей", их палачей, их опричников, - словом как раз все то, для чего трудно было найти более подходящего певца, "поэта", чем Маяковский с его злобной, бесстыдной, каторжно-бессердечной натурой, с его площадной глоткой, с его поэтичностью ломовой лошади и заборной бездарностью даже в тех дубовых виршах, которые он выдавал за какой-то новый род якобы стиха, а этим стихом выразить все то гнусное, чему он был столь привержен, и все свои лживые восторги перед РКП и ее главарями, свою преданность им и ей. Ставши будто бы яростным коммунистом, он только усилил и развил до крайней степени все то, чем добывал себе славу, будучи футуристом, ошеломляя публику грубостью и пристрастием ко всякой мерзости. Он наливал звезды "плевочками", он, рассказывая в своих ухабистых виршах о своем путешествии по Кавказу, сообщил, что сперва поплевал в Терек, потом поплевал в Арагву; он любил слова еще более гадкие, чем плевочки, - писал, например, Есенину, что его, Есенина, имя публикой осоплено, над Америкой, в которой он побывал впоследствии, издевался в том же роде:
   
   Мамаша
   грудь
   ребенку дала.
   Ребенок,
   с каплями на носу,
   сосет
   как будто
   не грудь, а доллар -
   занят серьезным бизнесом.
   
   Он любил слова "блевотина", - писал (похоже, что о самом себе):
   
   Бумаги
   гладь
   облевывает
   пером,
   концом губы поэт,
   как блядь рублевая.
   
   Подобно Горькому, будто бы ужасно ненавидевшему золото, - Горький уже много лет тому назад свирепо назвал Нью-Йорк "Городом Желтого Дьявола", то есть золота, - он, Маяковский, золото тоже должен был ненавидеть, как это полагается всякому прихлебателю РКП, и потому писал:
   
   Пока
   доллар
   всех поэм родовей,
   лапя,
   хапая,
   выступает,
   порфиру надев, Бродвей:
   капитал -
   его препохабие!
   
   Горький посетил Америку в 1906 году, Маяковский через двадцать лет после него - и это было просто ужасно для американцев: я недавно прочел об этом в московской "Литературной газете", в почтенном органе Союза советских писателей, там в статье какого-то Атарова сказано, что на его столе лежит "удивительная, подлинно великая книга прозы и стихов Маяковского об Америке, что книга эта плод пребывания Маяковского в Нью-Йорке" и что после приезда его туда "у американских мастеров бизнеса были серьезные причины тревожиться: в их страну приехал великий поэт революции!"
   С какой же силой, с какой он устрашил и разоблачил Америку, он воспевал РКП:
   
   Мы
   не с мордой, опущенной вниз,
   мы - в новом, грядущем быту,
   помноженном на электричество
   и коммунизм...
   Поэтом не быть мне бы,
   если б
   не это пел:
   в звездах пятиконечных небо
   безмерного свода РКП.
   
   Что совершалось под этим небом в пору писаний этих виршей? Об этом можно было прочесть даже и в советских газетах:
   "3-го июня на улицах Одессы подобрано 142 трупа умерших от голода, 5-го июня - 187. Граждане! Записывайтесь в трудовые артели по уборке трупов!"
   "Под Самарой пал жертвой людоедства бывший член Государственной Думы Крылов, врач по профессии: он был вызван в деревню к больному, но по дороге убит и съеден".
   В ту же пору так называемый "Всероссийский Староста" Калинин посетил юг России и тоже вполне откровенно засвидетельствовал:
   "Тут одни умирают от голода, другие хоронят, стремясь использовать в пищу мягкие части умерших".
   Но что до того было Маяковским, Демьянам и многим, многим прочим из их числа, жравшим "на полный рот", носившим шелковое белье, жившим в самых знаменитых "Подмосковных", в московских особняках прежних московских миллионеров! Какое дело было Владимиру Маяковскому до всего того, что вообще свершалось под не-бом РКП? Какое небо, кроме этого неба, мог он видеть? Разве не сказано, что "свинье неба вовеки не видать"? Под небом РКП при начале воцарения Ленина ходил по колено в крови "революционный народ", затем кровопролитием занялся Феликс Эдмундович Дзержинский и его соподвижники. И вот Владимир Маяковский превзошел в те годы даже самых отъявленных советских злодеев и мерзавцев. Он писал:
   
   Юноше, обдумывающему житье,
   решающему -
   сделать бы жизнь с кого,
   скажу, не задумываясь:
   делай ее
   с товарища Дзержинского!
   
   Он, призывая русских юношей идти в палачи, напоминал им слова Дзержинского о самом себе, совершенно бредовые в устах изверга, истребившего тысячи и тысячи жизней:
   "Кто любит жизнь так сильно, как я, тот отдает свою жизнь за других".
   А наряду с подобными призывами не забывал Маяковский славословить и самих творцов РКП, - лично их:
   
   Партия и Ленин -
   кто более
   матери истории ценен?
   Я хочу,
   чтоб к штыку
   приравняли перо.
   С чугуном чтоб
   и с выделкой стали
   о работе стихов
   от Политбюро
   чтобы делал доклады Сталин.
   
   И вот слава его, как великого поэта, все растет и растет, поэтические творения его издаются "громадными тиражами по личному приказу из Кремля", в журналах платят ему за каждую строчку даже в одно слово гонорары самые что ни на есть высокие, он то и дело вояжирует в "гнусные" капиталистические страны, побывал в Америке, несколько раз приезжал в Париж и каждый раз имел в нем довольно долгое пребывание, заказывал белье и костюмы в лучших парижских домах, рестораны выбирал тоже наиболее капиталистические, но "поплевывал" ив Париже, - заявил с томной брезгливостью пресыщенного пшюта: 
   
   Я не люблю
   парижскую любовь -
   любую самочку
   шелками разукрасьте,
   потягиваясь, задремлю,
   сказав "тубо"
   собакам озверевшей страсти.
   
   "Большим поэтом" окрестил его, кажется, раньше всех Горький: пригласил его к себе на дачу в Мустамяки, чтобы он прочитал у него в небольшом, но весьма избранном обществе свою поэму "Флейта-Позвоночник", и когда Маяковский кончил эту поэму, со слезами пожал ему руку:
   - Здорово, сильно... Большой поэт!
   А всего несколько лет тому назад прочитал я в журнале "Новоселье", издававшемся тогда еще в Нью-Йорке, нечто уже совершенно замечательное:
   "Потуги вычеркнуть Маяковского из русской и всемирной литературы отброшены последними годами в далекое архивное прошлое".
   Это начало статейки, напечатанной в "Новоселье" г-ном Романом Якобсоном, очень видным славистом, весьма известным своими работами по изучению "Слова о Полку Игореве", - он, русский по происхождению, когда-то учившийся в одной гимназии с Маяковским в Москве, был сперва профессором в Праге, затем в Нью-Йорке и наконец получил кафедру в Харвардском университете, лучшем в Америке.
   Не знаю, кто "тужился" развенчать Маяковского, - кажется, никто. И вообще г. Роман Якобсон напрасно беспокоится: относительно всемирной литературы он, конечно, слегка зарапортовался, рядом со "Словом о Полку Игореве" творения Маяковского навряд будут в ней, но в будущей свободной истории русской литературы Маяковский будет, без сомнения, помянут достойно.

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img5.imageshack.us/img5/4784/maykf.jpg
http://img21.imageshack.us/img21/5237/mayk1.jpg

Миссия русской эмиграции

Пронизано пафосом, отвечающим ожиданиям собравшихся, но местами действительно пронимает.

                                                           * * *

[...] Была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба дом, населенный огромным и во всех смыслах могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освященный богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и культурою. Что же с ним сделали? Заплатили за свержение домоправителя полным разгромом буквально всего дома и неслыханным братоубийством, всем тем кошмарно-кровавым балаганом, чудовищные последствия которого неисчислимы и, быть может, вовеки непоправимы. И кошмар этот, повторяю, тем ужаснее, что он даже всячески прославляется, возводится в перл создания и годами длится при полном попустительстве всего мира. Который уж давно должен был бы крестовым походом идти на Москву. [...]
Пугачев! Что мог сделать Пугачев? Вот «планетарный» скот – другое дело. Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек – и все-таки мир уже настолько сошел с ума, что среди бела дня спорят, благодетель он человечества или нет? На своем кровавом престоле он стоял уже на четвереньках; когда английские фотографы снимали его, он поминутно высовывал язык: ничего не значит, спорят! Сам Семашко брякнул сдуру во всеуслышание, что в черепе этого нового Навуходоносора нашли зеленую жижу вместо мозга; на смертном столе, в своем красном гробу, он лежал, как пишут в газетах, с ужаснейшей гримасой на серо-желтом лице: ничего не значит, спорят! А соратники его, так те прямо пишут: «Умер новый бог, создатель Нового Мира, Демиург!» Московские поэты, эти содержанцы московской красной блудницы, будто бы родящие новую русскую поэзию, уже давно пели:

Иисуса на крест, а Варраву –
Под руки и по Тверскому...
Кометой по миру вытяну язык.
До Египта раскорячу ноги...
Богу выщиплю бороду.
Молюсь ему матерщиной...

И если все это соединить в одно – и эту матерщину, и шестилетнюю державу бешеного, и хитрого маньяка, и его высовывающийся язык, и его красный гроб, и то, что Эйфелева башня принимает радио о похоронах уже не просто Ленина, а нового Демиурга, и о том, что Град Святого Петра переименовывается в Ленинград, то охватывает поистине библейский страх не только за Россию, но и за Европу: ведь ноги-то раскорячиваются действительно очень далеко и очень смело. В свое время непременно падет на все это Божий гнев, – так всегда бывало. «Се Аз восстану на тя, Тир и Сидон, и низведу тя в пучину моря...» И на Содом и Гоморру, на все эти Ленинграды падет огнь, и сера, а Сион, Селим, Божий Град Мира, пребудет вовеки. [...]
Россия! Кто смеет учить меня любви к ней? Один из недавних русских беженцев рассказывает, между прочим, в своих записках о тех забавах, которым предавались в одном местечке красноармейцы, как они убили однажды какого-то нищего старика (по их подозрениям, богатого), жившего в своей хибарке совсем одиноко, с одной худой собачонкой. Ах, говорится в записках, как ужасно металась и ныла эта собачонка вокруг трупа и какую лютую ненависть приобрела она после этого ко всем красноармейцам: лишь только завидит вдали красноармейскую шинель, тотчас же вихрем несется, захлебывается от яростного лая! Я прочел это с ужасом и восторгом, и вот молю Бога, чтобы Он до моего последнего издыхания продлил во мне подобную же собачью святую ненависть к русскому Каину. А моя любовь к русскому Авелю не нуждается даже в молитвах о поддержании ее. Пусть не всегда были подобны горнему снегу одежды белого ратника, – да святится во веки его память! [...]
Святой Князь Михаил Черниговский шел в орду для России; но и для нее не согласился он поклониться идолам в ханской ставке, а избрал мученическую смерть.
Говорили – скорбно и трогательно – говорили на древней Руси: «Подождем, православные, когда Бог переменит орду»!
Давайте подождем и мы. Подождем соглашаться на новый «похабный мир» с нынешней ордой.

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img697.imageshack.us/img697/7534/worldrevolution.jpg

Митина любовь

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img329.imageshack.us/img329/2941/karlpersson1gs8.jpg

Несколько слов английскому писателю

Уэллс рассказывает по воскресеньям о своем сентябрьском путешествии в Россию. Вот суть его рассказов (курсив мой*):

(* курсив отметить не удалось, см. электронный текст по ссылке)

- Я провел в России 15 дней, был в Петербурге, жив у своего приятеля Горького, был в Москве, всюду свободно разгуливал, видел почти все, что хотел... Русская действительность необыкновенно жестока и ужасна... Огромный, ужасающий, небывалый в мире и непоправимый развал... Великая держава погибла, благодаря шестилетней войне, своей внутренней гнилости и империализму... Среди всеобщей дезорганизации власть взяло правительство, ныне единственно возможное в России... Ценой многих расстрелов оно подавило грабежи и разбои, установило своего рода порядок... Социальный и экономический строй прежней России, столь схожий с европейским, развалился - и это грозное предостережение всей Европе...
- Развал этот очевиднее всего в Петербурге. Его дворцы теперь пусты или странно полны пишущими машинками новой власти, борющейся с голодом и иностранными завоевателями. Из всех несметных магазинов осталось с полдюжины лавок, среди них посудная и цветочная. Удивительно! В городе, где почти все умирают с голоду, все оборванны и в грязи, я мог купить за 5000 руб. букет крупных хризантем...
- Для осуществления государственного контрол и помехи спекулянтам закрыты и все рынки. Пустота придает городу нелепый вид, редкие прохожие в лохмотьях всегда торопятся, всегда с какими-то узлами, точно убегают куда-то. Мостовые в глубоких ямах, их ломают и растаскивают, равно как и деревянные дома...
- Советская статистика, очень откровенная и правдивая, говорит, что смертность среди остатков голодающего и страшно подавленного петербургского населения увеличилась почти вчетверо, рождаемость очень пала...
- В узлах прохожих - пайки или предметы торговли, обмена на продовольствие, хотя всякая торговля считается в России спекуляцией и со спекулянтами там разговор короткий - расстрел...
- Каждая станция - тоже толкучка, где торгуют продовольствием крестьяне, имеющие вид сытый. Они не против советской власти, они лишь истребляют иногда реквизиционные отряды, но это не восстания, - ничего подобного нет... Все прочие классы в большой нужде. Много лишь чаю, папирос и особенно спичек1 (и прекрасных). Но нет ни простынь, ни вилок, ни ложек - ничего дл домашнего обихода. Лекарств тоже нет. Нет даже бутылки для горячей воды, чтобы положить в постель...
- Всякий маленький недуг вырастает в серьезную болезнь. Почти все имеют хворый вид. Веселый, жизнерадостный человек - редкость... Операций делать почти нельзя...
- На собрании писателей Амфитеатров2 обратился ко мне с длинной и горькой речью. Он хотел, чтобы все сняли пиджаки и показали то рубище, что под ними... Все в этом разрушенном городе ужасающе голодают и мерзнут. Прошлой зимой во многих домах было ниже нуля, санитарные трубы замерзли, лопнули, - вы понимаете последствия. Все сбивались в одну комнату, коротая время за чаем, в полутьме...
- Железные дороги почти не действуют. Но, если бы и действовали, все равно был бы голод, - Врангель захватил продовольствие на юге... Во всех бедствиях виновны не большевики. Они не разрушали России ни силой, ни коварством. Нездоровый строй сам себя разрушил...
- Не коммунизм, а капитализм выстроил эти огромные, невозможные города. Обанкротившуюся империю загнал в шестилетнюю войну не коммунизм, а европейский империализм, ввергнувший Россию в целый ряд субсидированных нападений, нашествий и восстаний... Керенский не сумел заключить мира с Германией - и русский фронт покатился назад, домой...
- Искусство, литература, наука - все погибло в общей катастрофе. Уцелели одни театры: в Петербурге каждый день 40 спектаклей, то же и в Москве...
- Я слышал Шаляпина. Мы обедали у него. Он берет 200 000 рублей за выход и сохранил нормальную обстановку. Горький здоров, вырос духовно... Он не коммунист, как и я. Он при мне свободно спорил в своей квартире против крайних взглядов бывшего председателя петербургской чрезвычайки. Он завоевал доверие и почет у большевиков, одержим страстным сознанием ценности западной культуры, сделался официальным спасателем остатков культуры русской... организовал «Дом Науки». Тут центр выдачи пайков ученым, тут для них ванна, парикмахер, портной, сапожник... Я видел несчастные, озабоченные фигуры Ольденбурга3, Карпинского4, Павлова5...
- Наша блокада отрезала их от культурного мира; они лишены инструментов, даже простой бумаги, работают в нетопленых лабораториях... Многие из них уже впали в отчаяние. Они целых три года со ступеньки на ступеньку спускались в полный мрак, никак не ожидали, что увидят свободного, независимого человека, который так легко приехал из Лондона, которому возможно не только войти к ним, но и вернуться в потерянный для них цивилизованный мир. Точно неожиданный луч света в темнице!
Я видел Глазунова6, это уже не прежний большой, полнокровный человек, он худ, бледен, платье на нем висит. Он еще горит жаждой увидеть европейский город, полный жизни, во всем обильный, с веселой толпой, с теплыми светлыми комнатами. Я понял, до чего одаренные люди зависят от прочно организованной цивилизации...
- Смертность среди выдающихся русских людей теперь чрезвычайно высока. Они не могут жить в хижине кафра...
- Писание новых книг, кроме поэзии, прекратилось в России, но большинство писателей работает при грандиозном издании горьковской энциклопедии всемирной литературы, над переводами для нее... хотя как будет распространяться эта литература? Книжные лавки закрыты, книготорговля, как и всякая другая, запрещена... Большевики, верные лишь Корану Маркса, не только лишенному созидательных идей, но и враждебному им, никаких планов строительства новой жизни не имеют, знают лишь классовую борьбу, во всем неуклюже импровизируют... Возможно, что эта жизнь умрет на руках у них...
Такова суть двух огромных, повторяющих все одно и то же статей Уэллса. Третья - вариант двух первых. Уэллс говорит: был в России строй «еще более слабый, гнилой, чем наш», потом пришла великая смута, керенщина, «болтовня партий», «трупы на улицах»... Одни большевики «имели волю, веру, организацию» (волю к чему, веру во что - Уэллсу безразлично), одни большевики установили некоторый порядок; власть их, конечно, странна уже хотя бы по одному тому, что «в России совсем нет еще рабочего класса», «коммунистов не наберется и одного процента», но ведь Колчак, Деникин, Врангель - «авантюристы, разбойники, лишенные всякой идеи», а у большевиков она все-таки есть, «они выше своих врагов, хотя неуклюжи, кровавы»... «они дали народу землю, мир с Германией»... «чрезвычайки подавили всю оппозицию, в них работают люди узкие, фанатики, но честные, работающие с определенной целью»... Марксизм учение тупое, «я ненавижу даже бороду Маркса и его совиную физиономию», и большевики, будучи марксистами, смешны для меня, жалки своей верой в европейскую революцию, «которой, конечно, не будет», но они «честные люди»... Что будет Уэллс писать дальше, я не знаю, да и не интересуюсь, ибо справедлива английская пословица, что для того, чтобы узнать, испортился окорок или нет, вовсе не надо съедать его весь. Но то, что я уже узнал, то, что я уже услыхал от английского писателя, возмутило меня, писателя русского, до глубины души.
Нельзя не отозваться на слова такого известного и, значит, влиятельного человека, как Уэллс, и вот я экстрактирую его статьи, чтобы резче выступил их ужасный, а порою смехотворный смысл, сжато повторяю их с определенной агитационной целью - слушайте, слушайте, христиане, люди XX века и цивилизованного мира, что говорится о России не одними нами, которых подозревают в пристрастии, но и знаменитыми англичанами!
Мне, которому слишком не новы многие открыти Уэллса насчет ужасов в России, было все-таки больно и страшно читать его; мне было стыдно за наивности этого туриста, совершившего прогулку к «хижинам кафров», в гости к одному из людоедских царьков (лично, впрочем, не людоеду, «он не коммунист, как и я») - стыдно за это неподражаемое: «бедные дикари, у них нет даже бутылки горячей воды для постели!» - стыдно за бессердечную элегичность его тона по отношению к великим страдальцам, к узникам той людоедской темницы с «ванной и парикмахером», куда он, мудрый и всезнающий Уэллс, вошел, «как неожиданный луч света», куда «так легко», так непонятно легко для этих узников прогулялся он, «свободный, независимый» гражданин мира, не идеального, конечно, но ведь все-таки человеческого, а не скотского, не звериного, не большевистского, - стыдно, что знаменитый писатель оказался в своих суждениях не выше любого советского листка, что он без раздумья повторяет то, что напел ему в уши Горький, хитривший перед ним и для блага Совдепии, и для приуготовления себе возможного бегства из этой Совдепии, дела которой были весьма плохи в сентябре. Я обязан сказать кроме этого еще и то, что я, не 15 дней, а десятки лет наблюдавший Россию и написавший о ней много печального, все-таки от всей души протестую против приговоров о ней г.г. Уэллсов.

Похоже, что Уэллс поехал в Россию, где остались только прекрасные спички, хризантемы и поэзия советских поэтов, частью из любопытства, частью потому, что такие поездки дают сенсационный материал для статей, и, главное, с целью патриотической: подтвердить «правильность» английской политики, говорящей, что Россия все равно погибла и что для ее же блага нужно вступить в сношения с правительством, «увы, единственно достойным ее» и на траты за «передышки»7 весьма щедрым.
Я объясняю себе дифирамбы Уэллса Горькому прежде всего тем, что г.г. Горькие весьма полезны английским туристам в качестве гидов по советскому аду, вступают с ними в некое безмолвное соглашение, инспирируют их. «Мы, мол, понимаем, что именно нужно знать и слышать вам, вы, конечно, вполне невежественны насчет нашей экзотической страны, но мы подскажем вам кое-что. Скрывать всю нашу гнусность теперь уже глупо, поэтому будем говорить начистоту, не будем прибавлять, что за неимением гербовой пишут на простой - мы власть неважная, но единственно подходящая для России, - будем, кроме того, и плакаться перед Европой: пожалейте несчастный Петербург, гибнущий из-за блокады! Все это полезно и нам и вам. Вы, конечно, не Бог весть какие друзья наши, но все равно, - мы за ценой не постоим, а вы уж признайте нас так или иначе, сделайте вид, что и вам стало жалко «остатков русской культуры» и дайте нам «передышку», а там видно будет, чья возьмет...»
Считаю своим долгом заявить, что дело свое Уэллс исполнил все-таки чересчур неловко и даже комично.
В статьях Уэллса что ни строка, то ужас, - один вид Петербурга и его прохожих чего стоит! - а он только бессердечно элегичен; в его рассуждениях что ни слово, то перл, но он совсем не понимает, как жутки и даже кощунственны порою его смехотворные и наивные замечания: «да, там всюду ужас, смерть, непроглядная ночь, пустота погоста, но спичек, хризантем и пишущих машинок для борьбы с иностранными завоевателями - сколько угодно!» Он не понимает, что некоторые вещи не всегда удобно разглашать, некоторые мысли неловко выражать вслух. Помилуйте, чего только не врали ему о Совдепии, а вот он поехал - и ничего себе, свободно разгуливал, за 15 дней увидел в стране, занимающей часть земного шара, почти все... видел в гостях у Горького всемирно известного палача, который вовсе не кусается, а только «подавляет оппозицию» путем чрезвычайки, который дружит с Горьким (вообще снискавшим себе почет и доверие у палачей, очень, кстати сказать, идейных и честных), видел, говорю, этого палача, и он, представьте, дозволяет свободно спорить с собою этому самому Горькому, находящемуся, слава Богу, в добром здоровье и очень выросшему духовно... И, читая Уэллса, мне то и дело хотелось воскликнуть: «Ах, г. Уэллс, г. Уэллс!»
Вот он наблюдает и мыслит, руководимый своим Виргилием: «Развал небывалый, ужасающий; но ведь он не только есть, но и был, ибо Временное правительство не сумело заключить мира, и русский фронт покатился назад, - так что в чем же виноваты большевики?»
И дальше: «Среди всеобщей дезорганизации власть взяло коммунистическое правительство, для России единственно пригодное, хот в России не наберется и одного процента коммунистов»...
И мне очень хочется спросить: что это такое, г. Уэллс, - наивность, неосведомленность в том, что известно теперь даже детям, или что-нибудь другое?
Разве Временное правительство хотело, да только не смогло заключить мир? Развал нашего фронта разве не есть дело прежде всего большевиков и немцев? Разве не Ленин орал в Петербурге в апреле 17 года: «Да здравствует мир с немцами и - гражданская война, мировой пожар!»
Он, видите ли, совсем не хотел и не хочет шестой год длить войну, он пожалел Россию, - увидал всюду «трупы и дезорганизацию» и волей-неволей взял власть в свои руки, правда, «неуклюжие, кровавые», но единственно подходящие для России, и это империализм «ввергает ее в целый ряд субсидированных нападений и восстаний», а он решительно ни на кого не нападает, он против восстаний и субсидий (и особенно для некоторых английских газет)!
Но нет, г. Уэллс, дело было все-таки не совсем так: Ленины целую неделю громили Москву из пушек руками русских Каинов и пленных немцев, Ленины бешено клялись, захватывая власть: «Наша победа уже не даст подлой буржуазии сорвать Учредительное собрание, навсегда обеспечит вам мир, хлеб, свободу!» - и это Ленины штыками разогнали это самое Собрание, это они, вместо мира, стали тотчас же после захвата власти «ковать» красную армию «на бой со всем буржуазным миром до победного конца», это Ленины задушили в России малейшее свободное дыхание, они увеличили число русских трупов в сотни тысяч раз, они превратили лужи крови в моря крови, а богатейшую в мире страну народа, пусть темного, зыбкого, но все же великого, давшего на всех поприщах истинных гениев не меньше Англии, сделали голым погостом, юдолью смерти, слез, зубовного скрежета; это они затопили весь этот погост тысячами «подавляющих оппозицию» чрезвычаек, гаже, кровавее которых мир еще не знал институтов, это они, которым вы дерзаете противопоставлять «разбойников» Деникина и Врангеля, целых три года дробят черепа русской интеллигенции, они заточили в ногайский плен великих Павловых, это от них бежали все имевшие возможность бежать - ум, совесть, честь России, - это благодаря им тщетно вопил к христианской Европе покойный Андреев: «Спасите наши души!» - это при их ханской ставке из всех русских писателей осталось почти одно отребье их да ваш «приятель», скупающий на казенные деньги полуживые души и голодные животы русских интеллигентов дл этой подлой комедии с «энциклопедией» - в стране, несчастные, оплеванные, раздавленные сыны которой, точно выходцы загробного мира, дивятся вам, даже пугаются вас, «свободный, независимый» Уэллс, грозящий буржуазному миру, как и я когда-то грозил «господам из С.-Франциско»: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!» - и не понимающий, что на этой бедной земле все-таки все познается, увы, по сравнению.
«Ценой многих расстрелов они подавили грабежи и разбой...» Нет, не «многих», а несметных, все еще длящихся и длящихся, и вовсе не «подавили», а только возвели грабеж в закон, в норму, назвав их реквизициями и «отбиранием излишков», а разбой - трибуналами, чрезвычайками, да и то только в больших городах: по всей прочей необъятной земле русской кровь от руки разбойников и грабителей течет буквально реками уже без всякой нормы, даже не «в порядке проведения в жизнь красного террора», как выражаются советские газеты, паскудные, кровавые страницы коих так часто украшает ваш «приятель»!
«Пишущие машинки новой власти, борющейся с иностранными завоевателями...» - это тоже недурно сказано, не хуже того, что Врангель, захватив Крым, т.е. одну крохотную частичку России, лишил всю Россию всего, всего, кроме советских поэтов, спичек и хризантем!
«Не коммунизм выстроил эти огромные, невозможные города...» Правильно, г. Уэллс, коммунизм не выстроил еще даже и свиной закуты, и вольно же, в самом деле, империализму «строить такие огромные города»!
«В Петербурге каждый вечер 40 спектаклей...» Да, совершенно верно, как и то, чего не скрывает и сама «откровенная и правдивая» советская статистика: и расстрелов каждый вечер 40, 50, 100.
«Наша блокада отрезала Павлова от культурного мира»... Увы, опять и опять немного не так, г. Уэллс, - Павлов не раз, но совершенно тщетно молил выпустить его из ада, столь мило изображенного вами, столь дивно сочетавшего в себе «хижину кафра» - и «Дом Науки» с бритьем для умирающих от голода, чрезвычайку, где «знают, зачем работают», где с рук живых людей сдирают так называемые «перчатки», - и «Дом Литературы», к сожалению, «прекратившейся, за исключением поэзии», в России.
«Горький не коммунист, он растет духовно...» О, да, растет, растет! Он, который 7-го февраля 1917 г. назвал Ленина и Ко «проходимцами, предателями родины, революции, пролетариата, именем коего они бесчинствуют на вакантном троне Романовых», а 1 мая 1919 г. участвовал во «всемирном» съезде коммунистов и говорил, что «русские коммунисты, честнейшие в мире люди, творят дивное, планетарное дело», а недавно заявил, что 95% этих коммунистов «бесчестные грабители и взяточники», - он несомненно растет! Я ведь видел его не три раза в жизни, как вы, знаю его не несколько дней, а 21 год и не дивлюсь этому росту. Много слышал я от него и песен о «ценностях западной культуры», которую вы, г. Уэллс, считаете, впрочем, «гнилою»!
Но я бы никогда не кончил, цитируя вас, доказывая вам то, что уже давно известно всему миру. Вот вы заявляете: «Я понял, до чего одаренные люди зависят от прочной цивилизации...» Что мне остается, как не подписаться под этим великолепным открытием, хот оно, повторяю, и не совсем вяжется с вашими иеремиадами насчет «гнилой цивилизации империалистов»? Вот вы грозно ополчаетесь на «полицейский строй» прежней России, но ведь, г. Уэллс, этот строй был «столь похож» на ваш! Вот вы говорите про Глазунова: «Он еще горит жаждой увидеть европейский город, полный жизни, с веселой толпой, с теплыми, светлыми комнатами» - и у меня застилаются глаза такими едкими слезами горя, каких не дай вам Бог испытать никогда! Часто случается и так: еду или иду я по Парижу, смотрю, думаю что-нибудь совсем не связанное с Россией - и вдруг, в каком<-то> странном изумлении, мысли мои обрываются, и я внутренне восклицаю: ах, Бог мой, вот идут, едут, разговаривают, смеются люди - и ничего себе, никто их не бьет, не грабит, не ловит, никого они не боятся, сыты, обуты, одеты... И тогда сердце мое охватывает такая боль, такая ярость к вашим «приятелям», что не мудрить мне хочется, не спорить с подобными вам, а только кричать, плакать от этой боли и от жажды нестерпимой мести!
Любезный собрат, мы не забудем вашего заявления, что мы достойны только тех висельников, у коих вы гостили 15 дней, и что наши Врангели - «разбойники».
Я пишу эти строки в дни наших величайших страданий и глубочайшей тьмы. Но взойдет наше солнце, - нет среди нас ни единого, кто бы не верил в это!
И тогда мы припомним вам, как унижали вы нас, как хулили вы имена, для нас священные.

                                 * * *
 

1 Ср. следующие данные. В результате сокращения числа рабочих и количества спичечных фабрик на каждую душу населения приходилось в 1920 г. лишь 4,7 коробков спичек вместо 24,2 коробков в 1914 г. (Известия ВЦИК. 1921. N 208. 18 сентября). Данные приводятся по газете «Новая русская жизнь» (Гельсингфорс). 1921. N 221. 27 сентября.
2 Амфитеатров Александр Валентинович (1862-1938) - писатель, до революции сотрудничал в московских юмористических изданиях, автор исторических и мистико-фантастических романов. По данным библиотечных опросов, был одним из самых читаемых в России авторов (до революции вышло 33 тома из 37-томного собр. соч.). В эмиграции с 1921 г.
3 Ольденбург Сергей Федорович (1863-1934) - востоковед, автор многочисленных работ по истории культуры и религии древней и средневековой Индии, истории буддийского искусства и искусству народов стран Востока и др. Академик Петербургской Академии наук (1900), позже - АН СССР. Секретарь АН (1904-1929).
4 Карпинский Александр Петрович (1846-1936) - русский и советский геолог, общественный деятель. С мая 1917 г. - первый выборный президент Петербургской Академии наук.
5 Павлов Иван Петрович (1849-1936) - ученый-физиолог, создатель учени о высшей нервной деятельности. Член-кор. АН - 1901 г., академик АН - 1907 г. Лауреат Нобелевской премии (1904). С 1896 по 1924 г. - зав. кафедрой физиологии Военно-медицинской академии. С 1925 г. до конца жизни - зав. физиологической лабораторией при Институте экспериментальной медицины.
6 Глазунов Александр Константинович (1865-1936) - русский композитор и дирижер. С 1899 г. - профессор Петербургской консерватории, с 1905 г. - ее директор. После революции 1917 г. - ректор Петербургской консерватории. С 1928 г. жил за границей. Умер в Париже.

7 Слово, взятое Буниным в кавычки, стало в начале 20-х годов почти термином, широко употреблявшимся большевиками для объяснения своей политики передачи части русских земель иностранным государствам как уступки «империалистам» за передышку. Лучше отдать часть территории, но сохранить «оазис» большевизма. Европа и мир накануне краха, и когда коммунисты всех стран придут к власти, они вернут отнятое империалистами.

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img132.imageshack.us/img132/5610/plakat1919bly0.jpg
http://img132.imageshack.us/img132/8580/wellsgorkips1.jpg
http://img25.imageshack.us/img25/241/039015qn8.jpg

Несрочная весна

"При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе.. Если забуду тебя, Иерусалим, - забудь меня десница моя..." Русская версия.

Нобелевская речь

Ваше высочество, милостивые государыни, милостивые государи.
Девятого ноября, в далекой дали, в старинном провансальском городе, в бедном деревенском доме телефон известил меня о решении Шведской академии. Я был бы неискренен, если бы сказал, как говорят в подобных случаях, что это было наиболее сильное впечатление во всей моей жизни. Справедливо сказал великий философ, что чувства радости, даже самые редкие, ничего не значат по сравнению с таковыми же чувствами печали. Ничуть не желая омрачать этот праздник, о коем я навсегда сохраню неизгладимое воспоминание, я все-таки позволю себе сказать, что скорби, испытанные мною за последние пятнадцать лет, далеко превышали мои радости. И не личными были эти скорби - совсем нет! Однако твердо могу сказать я и то, что из всех радостей моей писательской жизни это маленькое чудо современной техники, этот телефонный звонок из Стокгольма в Грасс дал мне как писателю наиболее полное удовлетворение.
Литературная премия, учрежденная вашим великим соотечественником Альфредом Нобелем, есть высшее увенчание писательского труда! Честолюбие свойственно почти каждому человеку и каждому автору, и я был крайне горд получить эту награду со стороны судей столь компетентных и беспристрастных. Но думал ли я девятого ноября только о себе самом? Нет, это было бы слишком эгоистично. Горячо пережив волнение от потока первых поздравлений и телеграмм, я в тишине и одиночестве ночи думал о глубоком значении поступка Шведской академии. Впервые со времени учреждения Нобелевской премии вы присудили ее изгнаннику. Ибо кто же я? Изгнанник, пользующийся гостеприимством Франции, по отношению к которой я тоже навсегда сохраню признательность. Господа члены Академии, позвольте мне, оставив в стороне меня лично и мои произведения, сказать вам, сколь прекрасен ваш жест сам по себе. В мире должны существовать области полнейшей независимости. Несомненно, вокруг этого стола находятся представители всяческих мнений, всяческих философских и религиозных верований. Но есть нечто незыблемое, всех нас объединяющее: свобода мысли и совести, то, чему мы обязаны цивилизацией. Для писателя эта свобода необходима особенно, - она для него догмат, аксиома. Ваш же жест, господа члены Академии, еще раз доказал, что любовь к свободе есть настоящий религиозный культ Швеции.
И еще несколько слов - для окончания этой небольшой речи. Я не с нынешнего дня ценю ваш королевский дом, вашу страну, ваш народ, вашу литературу. Любовь к искусствам и к литературе всегда была традицией для Шведского королевского дома, равно как и для всей благородной нации вашей. Основанная славным воином, шведская династия есть одна из самых славных в мире. Его величество король, король-рыцарь народа-рыцаря, да соизволит разрешить чужеземному, свободному писателю, удостоенному вниманием Шведской академии, выразить ему свои почтительнейшие и сердечнейшие чувства.

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img192.imageshack.us/img192/5307/pictureig.jpg

Ночь

Необычен, мало похож на Бунина его рассказ “Ночь”. Рассказ, полный размышлений, рассказ философский. Не бунинский он и отсутствием сюжета, никого в нем нет, кроме автора и Вселенной. Скорее это лирическое откровение, внезапная запись, что увлекает, как стих.
/Даниил Гранин/

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img170.imageshack.us/img170/852/799006ci7.jpg

Окаянные дни

Чевенгур глазами праздного класса.

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img212.imageshack.us/img212/3526/filonov94hc3.jpg
http://img212.imageshack.us/img212/1536/filonov91pb0.jpg
http://img212.imageshack.us/img212/4686/filonov43formulaofthererj7.jpg
http://img501.imageshack.us/img501/5216/f7535639ba2a0c00ecd30desq5.jpg

Освобождение Толстого

Житие босоногого ботхисатвы.

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img366.imageshack.us/img366/7144/tolstoyleo19711230024r2gs0.gif
http://img239.imageshack.us/img239/4811/tolstoyle19811022003r2oh2.gif

Погиб целый народ - калмыки...

Погиб целый народ - калмыки. В прошлом году при Деникине работала комиссия по расследованию большевистских злодеяний(1), состоявшая из видных общественных и судебных деятелей и собравшая богатейший и достовернейший материал, который частично привезен на днях в Париж.

Я видел прибывшего вместе с этим материалом приятеля, ближайшего сотрудника этой комиссии, известного земского деятеля и писателя. Он между прочим говорит:

- Нам документы давал главным образом, конечно, лишь Юг России. Но и этого было слишком достаточно, чтобы просто в тупик стать перед той картиной, которая развертывалась перед нами за нашей работой. Взять хотя бы один уголок этой огромной и страшной картины - тот отдел наших документов, который касается религиозных кощунств, религиозных гонений и мученичества верующих и священнослужителей. Я убежден, что еще мало кто отдает себе ясный отчет, что сделано большевиками, вот хотя бы в этой области. С трудом верится, а меж тем это факт, что Россия XX века христианской эры далеко оставила за собой Рим с его гонениями на первохристиан и прежде всего по числу жертв, не говоря уже о характере этих гонений, неописуемых по мерзости и зверству. А что до калмыков, о которых я давеча упомянул, то, выражаясь фигурально, на моих глазах произошла почти полная гибель этого несчастного племени. Как известно, калмыки - буддисты, жили они, кочуя, скотоводством. Когда пришла наша «великая и бескровная революция» и вся Россия потонула в повальном грабеже, одни только калмыки остались совершенно непричастны ему. Являются к ним агитаторы с самым настойчивым призывом «грабить награбленное» - калмыки только головами трясут: «Бог этого не велит!» Их объявляют контрреволюционерами, хватают, заточают - они не сдаются. Публикуются свирепейшие декреты - «за распространение среди калмыцкого народа лозунгов, противодействующих проведению в жизнь революционной борьбы, семьи виновных будут истребляемы поголовно, начина с семилетнего возраста!» - калмыки не сдаются и тут. «Революционное крестьянство захватывает земли, отведенные некогда царским правительством для кочевий калмыков, для их пастбищ», - калмыки принуждены двигаться куда глаза глядят для спасения скота от голодной смерти, идут все к югу и к югу. Но по дороге они все врем попадают в полосы военных действий, в «сферы влияния» большевиков - и снова лишаются и собственных жизней, и скота - рогатый скот и отары их захватываются и пожираются красноармейцами, косяки лошадей отнимаются для нужд красной армии, гонятся куда попало - к Волге, к Великороссии и, конечно, гибнут, дохнут в пути от голода и беспризорности. Так, изнемогая от всяческих лишений и разорения, скучиваясь и подвергаясь разным эпидемиям, калмыки доходят до берегов Черного моря и там останавливаются огромными станами, стоят, ждут, что придут какие-то корабли за ними, - и мрут, мрут от голода, среди остатков дохнувшего скота... Говорят, их погибло только на черноморских берегах не менее 50 тысяч! А ведь надо помнить, что их и всего-то было тысяч 250. Тысячами, целыми вагонами доставляли нам в Ростов и богов их - оскверненных, часто на куски разбитых, в похабных надписях Будд. От жертвенников, от кумирней не осталось теперь, может быть, ни единого следа...

*

1«Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков» была создана в декабре 1918 г. по указанию держав Антанты. Издавала сборники собранных документов. Предисловие к французскому изданию этих материалов подготовлено П.Б. Струве (1919).
Значительное число калмыков оказалось в эмиграции. Существовало несколько организаций калмыков-эмигрантов. Наиболее известные из них - «Культурная комиссия» в Чехословакии (с 1927 г. ею издавался непериодический журнал «Улан Залата» на калмыцком и русском языках), «Калмыцкий Комитет по делам беженцев» в Болгарии, «Калмыцкий эмигрантский союз» во Франции.

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img522.imageshack.us/img522/3549/imagexc8.jpg

Роза Иерихона

Лучшее стихотворение в прозе, какое я знаю.

Российская человечина

«У Ивана Ивановича жизнь запомнилась городом с деревянными заборами, калиткой во двор, тяжелым запахом человечьего жилья...»
«И там, за десятилетиями, запомнился промозглый вечер, уж очень, до судороги в горле, пропахший человечиной: это был вечер, когда он прогнал свою жену, изменившую ему... И был тот промозглый вечер, тот вечер, когда человеку страшно на земле от удушья человечины. Это не был вечер, это была полночь. За окнами лил дождь и там надо было колоть глаза...»
«Жена повернулась круто, хлопнула дверью... Он бросился в сени, в тяжелый запах жилья...»
Но жена ушла. «И жизнь ее в годы после этого была похожа на очень яркий, пестрый платок, на цыганскую шаль, которую навертели на руку, завихрили, вихрили около загородных домов, свечей, и от давних дней в запахе ее затаился запах человечины. Потом эта шаль развилась, упала в очень удушливый человеческий мусор...»
А Иван Иванович все жил и жил один, «в десятилетиях». «И тут надо в скобках сказать, что эти дни бытия Ивана Ивановича привели его в великую русскую революцию...» Однако Иван Иванович жил по-прежнему. «Над его жизнью продул тот ветер, что пахнет человечьим жильем...»
И было у Ивана Ивановича два сына: один от него, а другой - от любовника его умершей жены. Оба долго жили «далеко от Ивана Ивановича», в разных местах, причем один, законный, был человек здоровый и «военком», а другой - просто больной, полукалека. Наконец они встретились, подружились и решили ехать к отцу. Но отец «всей кровью, всей ненавистью помнил ту промозглую ночь, пропахшую человечиной, когда он прогнал изменницу...» Брать съехались в том городе, где он жил. «И были осенние сумерки, когда от дождей особенно удушливо пахнет в сенцах, - это было время, когда уже отгромыхала революция...» И первым к Ивану Ивановичу явился его незаконный сын, с нежным криком: «Папа!» Но Иван Иванович выгнал его: «Не имею чести вас знать!» И сын ушел от него, к брату. И братья решили про отца, что он негодяй, и уехали. И осталс Иван Иванович опять один и опять пережил страшную ночь, «как человек, жизнь которого пропахла человечиной...».
Что это такое, этот Иван Иванович и эти назойливо вонючие ночи, когда почему-то «надо колоть глаза»? Это - новый рассказ советской знаменитости, Бор<иса> Пильняка, под заглавием «Человеческий ветер».
А вот еще одна очень занятная история: «Отец».
Еврей Фроим, ломовой извозчик, имел дочь Басю, которая росла до двадцати лет у бабушки, «не в Одессе, а в Тульчине», стала «женщиной исполинского роста, с громадными боками и щеками кирпичного цвета» и наконец явилась однажды к отцу.
«Папаша, - сказала она оглушительным басом, - меня уже черти хватают от скуки. Знай, что бабушка умерла в Тульчине!»
Фроим отнесся к дочери совершенно равнодушно, даже не сказал ей «здравствуй». А она «повесила на веревку отцовские портянки, выбросила за окно прокисшие овчины и подала отцу ужинать. Старик выпил водки и съел зразу, пахнувшую, как счастливое детство. А она надела оранжевое платье и мужские штиблеты, надела шляпу, увешанную птицами, и села за воротами на лавочке. И вечер шатался возле лавочки, и небо было красно, как красное число в календаре... И мимо Баськи прошли Соломончик и Моня, раскачиваясь, как девушки, узнавшие любовь, и стали двигать руками, показывая, как бы они стали обнимать Баську. И вот Баська тотчас же захотела этого. Поэтому она стала шаркать по земле толстыми ногами, обутыми в мужские штиблеты, и сказала отцу: «Папаша, сказала она громовым голосом про Соломончика, посмотрите на этого господинчика: у него ножки, как у куколки, я задушила бы такие ножки!» И с этого дня стала шить себе приданое, а с ней «сидели рядом беременные женщины, которые наливались всякой всячиной, как коровье вымя, а вокруг нее текла жизнь Молдаванки, набита сосущими младенцами, сохнущим тряпьем и брачными ночами, полными пригородного шику и солдатской неутомимости...» Баська послала своего отца свататься к отцу Соломончика, «живот которого лежал на столе под солнцем, и солнце ничего не могло с ним поделать». Но отец Соломончика не согласился на брак, и Баська ругала своего отца «рыжим вором», и ему пришлось идти искать ей нового жениха, Беню. А Беня оказался в публичном доме, - «он лежал с женщиной по имени Катюша, которая накалякала для него свой расписной, свой русский и румяный рай». Когда старик заглянул к нему, «он закрыл простыней голые Катюшины ноги и сказал, что подумает насчет предложения жениться на Баське» - и в конце концов предложение это принял...
А это что такое? А это - рассказ другой советской знаменитости, Бабеля*, о котором (так же, впрочем, как и о Пильняке и многих прочих) не только с жаром и с восхищением года два писалось почти во всех зарубежных газетах, но пишется теперь уже и во французских ежемесячниках. Правда, некоторые кое в чем и упрекают Бабеля. Вот, например, «Дни»** недавно судили о собрании рассказов этого самого Бабеля, «которое является некоторым итогом его творчества», и нашли «творчество» это неравноценным. «Бабель обладает интересным бытовым языком, без натяжки стилизует иногда целые страницы - например, в рассказе «Сашка-Христос»... Но рассказы его из одесской жизни производят менее благоприятное впечатление... Есть, кроме того, вещи, на которых нет отпечатка ни революции, ни революционного быта, как, например, в рассказе «Иисусов грех»...»
Однако Бабель все же Бабель! О рассказе «Иисусов грех» газета высказалась даже довольно решительно: к сожалению, говорит она, - хотя я не совсем понимаю, о чем тут сожалеть?
«К сожалению, особо характерные места этого рассказа нельзя привести за предельной грубостью выражений, а в целом он, думается, не имеет себе равного даже в антирелигиозной советской литературе по возмутительному тону и гнусности содержания: действующие его лица - Бог, ангел и баба Арина, служащая в номерах и задавившая в кровати ангела, данного ей Богом заместо мужа, чтобы не так часто рожала...» Это приговор уже суровый, хотя несколько и несправедливый, ибо «революционный отпечаток» в рассказе есть. Но за всем тем, повторяю, этот Бабель есть звезда, надежда русской литературы, одно из ярких доказательств того, что «жива Россия», в то время как эмиграция, а в частности, и эмигрантская литература - тлен, «окостенение»... Так, по крайней мере, говорят в Париже и в Москве. Можно ли представить себе что-нибудь более растленное и вообще более низкое во всех смыслах, чем то (чрезвычайно типичное), что я только что цитировал? Но вот говорят. Дико, неправдоподобно? Ничего, сойдет! Преступи все пределы - сим победишь. Оглушай человека так, чтобы у него язык прилип к гортани. И оглушают. Вот недавно Горький даже зарыдал от восторга и рукой махнул: «Даже я, говорит, не могу так хорошо писать, как теперь в России пишут!»
Зачем все это говорится, пишется? И в Париже, и в Москве это говорится и пишется с одной, конечно, целью: для посрамления тех, кто осмеливается быть против революции.
Что такое эмиграция и что такое Россия?
Эмиграция такова, что ей осталось одно - пуля в рот.
Мне недавно прислали вырезку из московских «Известий». Вырезка эта - статейка о моем романе «Митина любовь». И начинается она с больших похвал. Этот прием теперь вообще в большом ходу даже и в нашей, эмигрантской, печати: для видимости беспристрастия и для пущего эффекта, унижение, например, дела Белой Армии начинают с поклонов: что ж, мол, и говорить, дело было в начале святое, прекрасное... Так и тут. Начинается с похвал. Произведение удивительное... и потому страшно показательное для эмиграции. «Бунин - художник и потому не может не чувствовать близкую ему среду и волей-неволей вынужден показать то, что он видит в ней и в себе, - то новое в смысле жизнеощущения, что нажито интеллигентской психикой в эмигрантщине... вынужден показать, до чего эта психика опустошена, выпотрошена, проституирована...» Почему она проституирована? А потому, что мой Митя есть человек с психикой чисто эмигрантской, - нужды нет, что он умер за двадцать лет до эмиграции! - что он «предан пороку Содома и идеалу Мадонны» и стреляется. Да туда ему и дорога, говорит московская газета и прибавляет: «Выстрел в рот для эмигрантской интеллигенции - единственный выход!»

И еще прислали мне московский иллюстрированный журнал «Прожектор», издаваемый газетой «Правда»***. И там опять обо мне, о Шмелеве, о Куприне, о Мережковском - большая статья какого-то Воронского**** под заглавием «Вне жизни и вне времени» и с нашими карикатурными изображениями*****: Мережковский, самого гнусного вида, в купальном костюме, провертев дыру в женскую купальню, приставил к этой дыре подзорную трубу; Куприн, раздутый, как утопленник, сидит с бутылью водки, а над ним, в облаках, его мечта - мордастый «белый» генерал; Шмелев подобострастно лежит у ног лубочного замоскворецкого Кит Китича; я - тону в болоте, и подпись под этой картинкой из моей «Несрочной весны». В рассказе этом изображен вовсе не эмигрант, а москвич, тонущий вовсе не в парижском, а именно в московском болоте. Но Воронский этим ничуть не смущается, он лжет, не моргая: «Бунин, - говорит он, - показал нам образ человека в стане белых, дотлевающего в могильной яме». Я вообще опять являюсь тут главным козлом отпущения. Начинается опять с похвал. Но опять все только для того, чтобы сказать потом поубедительней, до чего я и все, кого я изображаю, в болоте, в могильной яме. Чем это доказывается? Помимо «Несрочной весны», еще и многими другими произведениями из книги «Роза Иерихона». Там под каждой вещью поставлены мною даты. Но, ничуть этим не смущаясь, Воронский берет как раз те, что написаны еще даже до революции, и говорит: вот видите, каковы настроения и темы у Бунина и что сделала с ним эмиграция, «эмигрантское мракобесие»... И так же лжет он и на Шмелева: «Шмелев показывает нам другой тип из того же белого стана, бессильного кликушу, юродивого, дошедшего до исступления в своей ненависти ко всему новому...» А это чем доказывается? Тем, что Шмелев написал «Солнце мертвых». Правда, произведение это написано от лица человека, погибшего вовсе не в эмиграции, а в Крыму, и то новое, что доводит его до исступления, есть пещерный голод, пережитый Крымом при большевиках. Но ничего, сойдет.
Зато, Боже, как все хорошо в советской России!
На первой же странице «Прожектора» - настоящая идиллия: огромное дерево, за ним озеро, под ним гуляет товарищ, одетый как бы для тенниса, вдали девица в хорошеньком белом платьице собирает цветочки... Это Горки, «любимое место отдыха московских рабочих, где в свое время любил отдыхать Ильич». Затем - три бритых, чисто сахалинских башки командиров красной армии, затем - «братание русской работницы с негритянкой»: две улыбающиеся морды жмут друг другу руку, и обе просто прекрасно одетых в летних соломенных шляпах. Затем - собрание крестьян, сидящих кружком и что-то читающих; просто и прекрасно одеты и обуты в кожаные сандалии крестьянки, несущие корзины с ягодами; благообразная старушка, с трубкой возле уха, слушающая радиоконцерт; мужичок в шведской куртке, едущий на тракторе; очаровательная горничная, смеющаяся из-под кокетливого зонтика, среди крымских кипарисов; «отдыхающие транспортники» в Алупкинском парке и целый зверинец каких-то кошмарно отвратных рож в Ливадийском дворце, одна из которых разухабисто растянула гармонику и зверски и весело орет, поет, - рожа настолько паскудная и страшная, что от нее в ужасе шарахнулась бы горилла******...

Затем литературный отдел.
Тут «могучий и ядреный», самый что ни на есть русский рассказ Всеволода Иванова, под заглавием «Орленое время» и начинается так: «В которых пустынях и по сейчас идет еще орленая жизнь. Жизнь эта как отвороченный пласт земли на неурочно раннее гнездо. Мечись потом птица, вой неслышным воем! Деревня есть Колудино на реке Печоре. Ломит та река дерево и камень нагордо. Молочистые туманы прячут ее в белосоватые полы своих одежд. А вот на четырнадцать волостей прославился Ефрем Шигона шубным своим клеем!..»
Тут «Черный хутор», принадлежащий перу Николая Никитина, который повествует о том, «как после отгремевшей веселой славы революции, после тех славных героических дней, о которых будущие поэты сложат поэмы, пришел скучный будень, как в декабрьских пожнях у этих трех верст, кинутом поле, скореженной кожей среди белого поля торчит темный двор, который можно принять за кирпичный заводик...»
Тут новая поэма Маяковского:

Мне жмет!
Париж не про нас -
В бульвары
Тоску рассыпай!
Направо от нас -
Бульвар Монпарнас,
Налево -
Бульвар Распай...

И далее, где поэт говорит, очевидно, уже про самого себя:

Бумаги
Гладь
Облевывая
Пером,
Концом губы,
Поэт
Как б... рублевая...

* * *

Кстати - о нашем «окостенении».
В «Последних новостях» от 30 октября я недавно прочел следующее*******:
«Чтобы спастись от эмигрантского окостенения, нужно постоянное общение с Россией. Но общение это невозможно при настроениях вроде бунинских и шмелевских, когда ров гражданской войны - не с советской властью, а с Россией - не засыпан и зияет во всей своей неприкосновенности эпохи белой борьбы...»
Что, собственно, это значит? О каком именно общении идет речь? И с кем нужно общаться и как нужно это делать? И почему «Посл<едние> нов<ости>» - убеждены, что, например, у меня общения нет?
Оно невозможно в силу моих настроений? Но настроений по отношению к кому? К России?
Да, так же, совершенно так же, как «в эпоху белой борьбы», - которая, однако, никогда не шла против России, - зияет перед моими глазами этот ров, вернее, бездонная могила, где лежат десятки тысяч тех, с кем я был и есмь и памяти которых я, конечно, никогда не изменю, через трупы которых я никогда не полезу брататься.
Но могила эта отделяет и вечно будет отделять меня вовсе не от России. Из-за России-то и вся мука, вся ненависть моя. Иначе чего бы мне сидеть в Приморских Альпах, в Париже? Я бы и в земляные работы не стал играть. А просто, без всяких разговоров, махнул бы через ров в российскую «человечину» - и дело с концом.

_ _ _ _ _ _ _ _ _

* Фрагмент о Бабеле в переработанном виде вошел в книгу «Воспоминания» (Париж, 1950).
** «Дни» - республиканско-демократическая газета под ред. А. Ф. Керенского, орган левого крыла партии эсеров. Выходила в 1922-1933 гг. в Берлине, затем в Париже, вначале ежедневная, с 1928 г. еженедельная.
Цитируемая Буниным рецензия на сб. И.Бабеля «Рассказы» (М., 1925), подписанная псевдонимом Ивелич, была опубликована в «Днях» (1925. N 836. 25 октября).
*** «Прожектор» - иллюстрированный литературно-художественный и сатирический журнал, издававшийся в Москве (изд-во газеты «Правда») с 1923 г. под редакцией Н. А. Бухарина и А. К. Воронского. В 1930-х годах редакторами были С. А. Воронин, В. П. Ставский. Журнал существовал до 1935 г. Бунин рецензирует N 13(59) журнала «Прожектор» от 15 июля 1925 г.
**** Воронский Александр Константинович (1884-1943) - русский советский литературный критик, публицист, писатель. В 1921-1927 гг. редактор журнала «Красная новь», тогда же возглавлял издательство «Круг» и редактировал журнал «Прожектор» (1923-1927). В 1937 г. репрессирован.
***** Рисунки Б. Ефимова.
****** Фото В. Савельева, С. Красинского.
******* Передовая статья «Революционизм и культурничество» (Последние новости. 1925. N 1693. 30 октября), автор которой предлагает «засыпать ров гражданской войны» и стремиться «понять психологию оставшихся там, в России», установить «тесную связь с родиной, с ее реальной жизнью, с настроением ее масс».
 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img218.imageshack.us/img218/9219/shul1.jpg
http://img8.imageshack.us/img8/9536/rodchenko.jpg
http://img8.imageshack.us/img8/9485/shabash.jpg

Самородки

 Бунинский яд в подобающей случаю концентрации.

                             * * *

Прочел «Роман без вранья» Мариенгофа, то есть его воспоминания о Есенине, и потом, как нарочно, новый «маленький фельетон» Дона Аминадо о самородках*. Какой удивительный талант! Опять что ни слово, то золото:

Осточертели эти самые самородки
От сохи, от земли, от земледелия,
Довольно этой косоворотки и водки
И стихов с похмелия!
В сущности, не так уж много
Требуется, чтобы стать поэтами:
- Запустить в Господа Бога
Тяжелыми предметами.
Расшвырять, сообразно со вкусами,
Письменные принадлежности,
Тряхнуть кудрями русыми,
И зарыдать от нежности.
Не оттого , говорит, я хулиганю,
Что я оболтус огромный,
А оттого, говорит, я хулиганю,
Что я такой черноземный.
У меня, говорит, в одном нерве
И сказуемые и подлежащие,
А вы, говорит, все - черви
Самые настоящие!

В самом деле, не довольно ли с нас, наконец, этих русых кудрей, рыданий от нежности после самого полосатого свинства и вообще «ищущих, протестующих, мятущихся душ»?
Пел в одесском порту «мальчонка»:

Я мать свою зарезал,
Отца сваво убил,
А старшую сестренку
Невинности лишил -

пел и захлебывался от восхищения самим собою, от умиления к самому себе, главное, к тому, что «пропал я, мальчонка, пропал навсегда!». И пришел Горький и сделал из этого острожного лирика соль земли, и мы двадцать лет надрывались от восторга перед Горьким и перед его героем, равно как и перед прочими «скитальцами», оравшими на нас: «Вы жабы в гнилом болоте!» и вообще «запускавшими тяжелые предметы» не только в Господа Бога, но и во вся и во всех. После того, как вся эта братия, во главе «великой и бескровной», камня на камне не оставила от всех наших «идеалов и чаяний», перебила нас сотнями тысяч, на весь мир опозорила Россию, довела ее до пожирания трупов и нечистот, мы как будто опомнились. Но точно ли опомнились? Думаю, что не очень, думаю, что Дон Аминадо не напрасно кричит: довольно, дорогие соотечественники, довольно!
Второе тысячелетие идет нашей культуре. Был у нас Киев, Новгород, Псков, Москва, Петербург, было изумительное зодчество и иконописное искусство, было «Слово о полку Игореве», был Петр Первый и Александр Второй, мы на весь свет прославились нашей музыкой, литературой, в которой был Ломоносов, Державин, Кольцов, Пушкин, Толстой... Но нет, нам все мало, все не то, не то! Нам все еще подавай «самородков», вшивых русых кудрей и дикарских рыданий от нежности. Это ли не сумасшествие, это ли не последнее непотребство по отношению к самому себе? Вот в Москве было нанесено тягчайшее оскорбление памяти Пушкина (- вокруг его памятника обнесли тело Есенина - то есть оскорбление всей русской культуре). А как отнеслась к этому русская эмиграция? Отнеслась как к делу должному, оскорбления никакого не усмотрела. Большинство пошло даже гораздо дальше: стало лить горчайшие слезы по «безвременно погибшей белой березке», в каковую превратило оно Есенина, произведя этого маляра (правда, от природы весьма способного) чуть не в великого художника и убедив себя (в который уже раз?), что Есенины и есть подлинная соль русской земли, самый что ни есть основной русский дух.
Дело, конечно, не в Есенине и не в Есениных, а в нашем отношении к ним, к тому, из чего состоят они. Дело в очень серьезном вопросе, вытекающем из этого отношения: так что же, - значит, нам и наше десятилетнее пребывание в Европе не помогло и нас опять тянет на сиволдай, на самогон, и мы именно на него, на этот сиволдай, на самогон и должны равняться? А если так, если, например, этот самый Есенин со всеми его качествами есть и в самом деле «наш национальный поэт» (как уже сто раз писалось в эмигрантских газетах), чего же нам, позвольте спросить, воротить рыло и от большевизма?
В. Ф. Ходасевич недавно напечатал в «Возрождении» статью по поводу «Романа без вранья» Мариенгофа и по поводу Есенина, героя этого романа**. Статья прекрасная, но все же я совсем не согласен с основной ее мыслью, будто в «трагедии» и во всех качествах Есенина виновата «цыганская власть», как называет Ходасевич власть большевицкую. Нет, «трагедия» Есениных и сами Есенины страшно стары, на тысячу лет старше большевицкой власти , так стары и банальны со всей своей то острожной, то писарской лирикой, что просто уже тошнит от них. «Власть, Чека покровительствовала той банде, которой Есенин был окружен... котора была полезна большевикам, как вносящая сумятицу и безобразие в русскую литературу...» Все так. Еще в «Бесах» было это предусмотрено: «Нам каждая шелудивая кучка пригодится...» Но разве «шелудивую кучку» оправдывает то, что ею пользуются? Большевицкой власти, конечно, было очень приятно, что Есенин был такой хам и хулиган, каких даже на Руси мало, что «наш национальный поэт» был друг-приятель и собутыльник чекистов, «молился Богу матерщиной», по его собственному выражению, Европу и Америку называл «мразью» и в то же время наряжался в шелковое белье за счет американской старухи, мордуя ее чем попадя и где попало, и вообще по всему свету позорил русское имя. Но что ж с того, что большевикам все это было приятно? Тем хуже для Есенина. Он талант, трагическая натура, и посему ему все прощается? Но талант у него был вовсе не такой, чтобы ему все прощать, а «трагедия» его стара, как кабаки и полицейские участки. Ведь и до Есенина был вышеупомянутый «мальчонка», ведь и до него пели: «Я мою хорошую в морду калошею», и во веки веков процветала на Руси белая горячка, в припадках которой и вешаются и режутся. И думаю, что все это отлично знают все проливающие слезы над «погибшей белой березой». А если знают, то почему же все-таки проливают? А потому, очевидно, что и до сих пор сидит в нас некое истинно роковое влечение к дикарю и хаму.
Один писатель как-то жаловался Чехову:
- Антон Павлович, что мне делать? Меня рефлексия заела!
Чехов сумрачно ответил ему:
- А вы поменьше водки пейте.
«Рефлексия», тоска, «надрывы», гражданская скорбь... Помню, мы не раз беседовали об этом с Чеховым, и он упорно твердил:
- Как врач вам говорю: это все от некультурности. Державин, Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Тютчев, Майков и все прочие, подобные им, не пьянствовали и не надрывались. А вот как пошли разночинцы, все эти Левитовы, Нефедовы, Омулевские, так и пошла писать губерния...
Кстати: в нынешнем году исполняется, кажется, сорок лет с тех пор, как погиб один из замечательных русских писателей, принадлежавший к числу тех, кого упоминал Чехов, - Николай Васильевич Успенский. В шестидесятых и семидесятых годах он занимал в литературе одно из самых видных мест, и совсем не в силу каких-нибудь посторонних обстоятельств, а исключительно в силу своего очень большого художественного таланта. Однако он сделал, кажется, буквально все, что от него зависело, чтобы погубить и свою славу, и свой талант. Он быстро бросил работать, стал пьяницей и бродягой, писать стал как попало и что попало и кончил свое ужасное существование в Москве на улице: перерезал себе горло бритвой. Существование это было действительно ужасное и позорное. Мы были с ним земляки, и я о нем много наслышался в Ефремове (уездный город Тульской губернии) и в деревнях Ефремовского уезда, а потом от его тестя и тещи. Эти последние (поп и попадья) жили от нас в верстах тридцати. Узнав о смерти Успенского, я, с мальчишеской горячностью, тотчас же поскакал к ним. Батюшка принял меня ласково, но от разговоров о зяте уклонился, поспешил уйти на пасеку. Зато матушка, - с которой Успенский долго жил как муж с женой, - проявила редкую откровенность:
- Да, сказала она, это все правда, что говорят и говорили о Николае Васильевиче. Несколько лет тому назад он явился к нам вполне босяком, поселился у нас и вскоре увлек и обесчестил мою дочь, - назло мне, как он сам выразился. Назло за что? Но он и сам этого не знал: просто, говорит, захотелось сделать гадость и все тут. Затем он на ней женился, свел ее в гроб, а девочку, прижитую с ней, увел с собой, уходя от нас. Жил он тем, что потешал купцов, мещан и мужиков всяким шутовством, игрой на гармонике, тем, что заставлял своего несчастного ребенка плясать под гармонику и приговаривать всякую похабщину. Он иногда даже брал ее, как щенка, за шиворот и, на забаву мужикам, бросал в реку, в пруд. Вот, говорил он, вы сейчас увидите, православные, образец рационального воспитания, - и трах ребенка в воду! Бог ему судья, замечательный, но ужасный был человек. Тургенев, желая его спасти, целое имение ему подарил. Так нет - он и имение бросил. Оскорбил ни за что, ни про что Тургенева и опять ушел шататься...
И еще кстати о Левитове. Теперь и Левитова никто не знает, не помнит, а меж тем и он когда-то гремел и опять с полным основанием, так как тоже обладал замечательным талантом: из того, что он написал и напечатал, по крайней мере, треть принадлежит к истинным перлам русской литературы. Но и Левитов погиб в белой горячке в одной из московских больниц. И Левитов был горький пьяница и бродяга. И его сто раз пытались (совершенно тщетно, разумеется) спасти, устроить. Я знал одного из этих спасителей, и он мне рассказывал:
- Я однажды Левитова подобрал в такой грязи, в такой нищете, которой вы представить себе не можете. Он у меня отдышался, отъелся, я его одел, обул, предоставил ему прекрасную комнату, снабдил карманными деньгами, - мол, живи, сколько хочешь, поправляйся, работай... И чем же он мне отплатил за все это? Выхожу раз утром, а он ходит по гостиной, куда только что поставили новую шелковую мебель, - и мочится на кресла, диваны... Увидал меня и сделал этак ручкой: «Вот вам, говорит, полюбуйтесь на свою мебель!» А затем вышел в прихожую, взял свой картуз и палку - и исчез...
Впрочем, я, конечно, не сравниваю Успенских с Есениными, - разница между ними безмерная. Все, мною рассказанное о Левитове и Успенском, сущие, конечно, пустяки по сравнению с той чудовищной низостью, до которой дошли прозаики и поэты из острожников и полотеров. Мы о них уже много наслышались и начитались. Например, мы читали в «Современных записках» статью Ходасевича все о том же Есенине, где, между прочим, рассказывается, что у Есенина, в числе прочих способов обольщать девиц, был и такой: он предлагал девице посмотреть расстрелы в Чека, - я, мол, для вас легко могу устроить это. Но все-таки рекомендую непременно прочитать «роман» Мариенгофа. Как документ, это самая замечательная из всех книг, вышедших в России за советские годы. Мариенгоф сверхнегодяй - это ему принадлежит, например, одна такая строчка о Богоматери, гнуснее которой не было на земле никогда***. Но чудовищный «роман» его очень талантлив, действительно лишен всякого вранья и есть, повторяю, драгоценнейший исторический документ.
Я приведу из него всего несколько строк, сравнительно невинных, но все-таки удивительно постыдных для почитателей Есенина: о том, как жулики гримируются под самородков, и сколь уже не ново это искусство. Есенин, в зависимости от необходимости, то воспевавший сладким тенором Иисуса, то с балаганно-наигранной удалью «крывший матом» все и вся на земле и на небе, поучает Мариенгофа, как надо делать поэтическую карьеру:
- Так, с бухты-барахты, не след лезть в русскую литературу, Толя, искусно надо вести игру и тончайшую политику. Трудно тебе будет в лаковых ботиночках. Разве можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брюках из-под утюга? Вон, смотри - Белый. И волос уж седой, и лысина, а даже перед своей кухаркой, и то вдохновенно ходит. А еще очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят. Да и вообще каждому надо поставить свое удовольствие. Знаешь, как я на Парнас всходил? Тут, брат, дело надо было вести хитро. Всходил в поддевке, в рубашке расшитой, как полотенце, с голенищами в гармошку. Один говорит, что это его, Есенина, в литературу ввел Городецкий, другой - что это ввел Клюев, третий - что это Сологуб, четвертый - что это Мережковский, Гиппиусиха, Блок... А я со всеми соглашаюсь: ввел, ввел... Все на меня в лорнеты, - «ах, как замечательно, ах, как гениально» - а я-то краснею, как девушка, никому в глаза не гляжу от робости! Потеха! Знаешь, я никогда в жизни не носил таких рыжих сапог и такой драной поддевки, в какой перед ними предстал. Говорю, еду в Ригу бочки катать, жрать, мол, нечего. А какие там бочки - за мировой славой в Санкт-Петербург приехал, за бронзовым монументом... Вот и Клюев тоже так. Тот маляром прикинулся. К Городецкому с черного входа пришел, - не надо ли, мол, чего покрасить, - и давай кухарке стихи читать. А кухарка сейчас к барину, а барин зовет поэта-маляра в комнаты, а поэт-то упирается: где уж, мол, нам в горницу, креслица барину перепачкаю, пол вощеный наслежу... Барин предлагает садиться, - Клюев опять ломается, мнется, да нет, мол, мы постоим... Так, стоя в кухне, и читал ему стихи...
- Тут, - рассказывает Мариенгоф, - Есенин помолчал, глаза его обернулись в серые, злые. «Меня, - продолжал Есенин, - недели три по салонам таскали, я им похабные частушки распевал под тальянку... Ух, как ненавижу я всех этих Сологубов с Гиппиусихами!»
_ _ _ _ _ _ _ _ _ _
 

* Дон-Аминадо - псевдоним поэта и сатирика Аминада Петровича (Аминодава Пейсаховича) Шполянского (1888--1957). С первых дней эмиграции стал фельетонистом «Последних новостей». Выпустил книги «Дым без отечества» (Париж, 1921), «В те баснословные годы» (ариж, 1951), «Поезд на третьем пути» (Нью-Йорк, 1954) и др. Отзыв Бунина о первой эмигрантской книге Дон-Аминадо см.: Бунин И. «Дым без отечества». -- Общее дело. 1921. ? 346. 27 июня. (См. также: Бунин И. «Дым без отечества». - Автограф. 1995. ? 9. 15-25 декабря. Публ. О.Василевской.) Стихотворный фельетон Дон-Аминадо «Без заглавия» был опубликован в газете «Последние новости» (1927. ? 2320. 30 июля).
** Статья В. Ф. Ходасевича «Цыганская власть» (Возрождение. 1927. ? 751. 23 июня) посвящена разбору книги А. Мариенгофа «Роман без вранья», изданной московским издательством «Прибой». Ходасевич отмечал, что книга действительно кажется правдивой, потому что, «изображая имажинистско-большевицкую Москву очень неприглядной», сам автор «этой неприглядности не чувствует».
*** Строчка из «богоборческой» поэмы А. Мариенгофа «Магдалина» (1919).

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img40.imageshack.us/img40/7697/esenin.jpg
 http://img33.imageshack.us/img33/9195/vasshul.jpg
http://img179.imageshack.us/img179/6761/3723790nz1.jpg

Сны Чанга

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img395.imageshack.us/img395/6027/sandcw8.jpg

Солнечный удар

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img373.imageshack.us/img373/5310/huguesgillet9fp9.jpg

Темные аллеи

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img161.imageshack.us/img161/8657/005195avstralia500lj9.jpg

Товарищ Дозорный

Портрет чекиста, а "чекист" для Бунина - синоним "дегенерата".

                                             * * *

Мне было тогда двадцать лет, я жил у сестры в ее орловском имении. Как сейчас помню, понадобилась мне лишняя полка для книг. Сестра сказала:
- Да позови Костина...
Вечером Костин пришел, взял заказ. Мы разговорились, заинтересовались друг другом и вскоре стали как бы приятелями.
Он был мой ровесник. Помимо наследственного ремесла, - его покойный отец тоже столярничал, - он имел еще и другое: самоучкой одолев грамоту, он добился того, что попал помощником учителя в школу, построенную возле церкви моим шурином, и даже переселился в нее, оставив мать, старшего брата и сестру в избе на деревне, так как уже стыдился мужицкой жизни, а кроме того, еще и потому, что старший брат, человек хозяйственный, спокойный и здравый, считал его круглым дураком. И точно, был он довольно странен.
Он был очень высок и миловиден, слегка заикался и, как многие заики, цвет лица имел девичий и поминутно вспыхивал румянцем. Робок и застенчив он был вообще на редкость, больше секунды глядеть в глаза собеседнику никак не мог. Сразу было видно, что он живет в каком-то своем собственном мире, что он втайне съедаем необыкновенным самолюбием, страшной обидчивостью и мучительной завистью совершенно ко всему на свете, из которой проистекало его другое удивительное свойство: ненасытное, чисто идиотическое любопытство и обезьянство.
Видеться и говорить с ним было, в сущности, томительно. Он не говорил, а только все спрашивал. Вся его речь состояла из одних настойчивых и подробных расспрашиваний, выпытываний: что, как и почему? Он с наслаждением повторил всякий ответ и тотчас же ставил следующий вопрос. Держит какую-нибудь вещь, взятую для работы, для поправки или уже сработанную и принесенную, внимательно оглядывает ее, ощупывает, гладит своими большими руками - и мучит вас: расспрашивает буквально обо всем, чего бы случайно ни коснулся разговор, повторяет с удивленной и довольной улыбкой ответы и, видимо, даже на мгновение не сомневается, нужно это ему знать или не нужно. Притом он свято верил положительно всему, что ни скажи. Я раз пошутил, - в Америке все вниз головами ходят, даже волосы у всех висят: он с удовольствием изумился, повторил и поверил. Вообще шуток он не понимал и не чувствовал совершенно.
И с утра до вечера, каждую свободную минуту, он чему-нибудь учился, неустанно обезьянничал: что ни увидит, что ни узнает, всему учится, всему подражает и всегда бесталанно, хотя и довольно точно. Чего только не умел он! Поправляя часы и гармонии, мой велосипед и лавочников аристон, переплетал книги и налаживал перепелиные дудки, на жалейках тайком учился играть и стихи писал... Всего и не упомнишь...
Конечно, он не пил, не курил, - тут его обезьянство уступало той женственности, которая отличала его натуру и, кстати сказать, производила впечатление довольно-таки неприятное; одевался со скромной нарядностью, - тонкие сапоги, пиджачок, вышитая косоворотка, новенький картуз, - и даже носовой платок носил с собой. В руках неизменно железный костылик.
Школа стояла рядом с церковной караулкой. В большие праздники мужики, приходившие к обедне, дожидались службы, курили и вели оживленные беседы всегда в караулке. Костин являлся туда раньше всех и внимательно слушал все, что говорилось, сам, однако, в разговор не вступая, сидя в сторонке, внимательно что-нибудь разглядывал, - скалка, утюг, зазубренный топор, - и тая на губах чуть заметную довольную усмешку над мужицкой глупостью и болтливостью.
Я часто заходил к нему по вечерам: всегда дома и всегда что-нибудь прилежно работает. Горит тусклая лампочка на столе, а он сидит, гнется возле нее. Косоворотка навыпуск, подпоясана шелковым жгутом с мохрами. Лицо чистое, худощавое, но круглое, глаза с белесой зеленью, светло-желтые волосы, примасленные и причесанные на косой ряд, падают прядью на лоб. Увидя меня, дружелюбно оживляется и тотчас же, слегка заикаясь и избегая глядеть в глаза, пускается в расспросы. Иногда вынимает из стола тетрадку и подает мне:
- Йесть новенькие. Ппрочтите и обкритикуйте.
Я развертываю и читаю:

Резвая струя в лугах бежит
Есть у нее удачное название
Как только пловца заманит
А он погибнет без сознания...

- Это опять акростих?
- Акростих. Выходит: река. Только, конечно, ять нельзя вставить...
Хорошо помню, как я зашел к нему в последний раз.
Была поздняя осень, роковые дни для него и для меня - вот-вот надо было ехать в город, ставиться в солдаты. Наступила Казанская, оставалась всего неделя нашей свободы. Утром, чем свет, я, помню, пошел к обедне, зашел в караулку, еще горит лампочка, караулка полным-полна расцвеченными девками, бабами, мужиками и накурена, как овин; мужики галдят, а бабы и девки все поглядывают на нары под полатями, шепчутся и покатываются со смеху, валятся друг на друга; предмет смеха - обычный: Костин; он же сидит, опустив глаза, и что-то разглядывает; на голове высокая шапка серого барашка, на ногах новые глубокие калоши, одет в новую теплую поддевку черного сукна, лицо алое от обиды, но на губах улыбочка...
А вечером я побрел к нему в школу. Грязь была страшная, тьма хоть глаз выколи. Сверху сыпалась и сыпалась мельчайшая мга. Я шел через сад как слепой, чувствуя только одно: тьму, осеннее тепло, теплую душистую гниль мокрых деревьев, их коры и щекочущую влажную пыль на лице. Наконец забелел туманный огонек впереди - знакомая лампочка на столе возле окна в школе - одинокий, единственный свет во всем селе, уже давно спящем мертвым сном. Костин спокойно сидел за работой с явным удовольствием оклеивал тонкими пластинками фанеры чью- то шашечную доску.
А на его работу тупо и странно-весело, блестящими кофейными глазами, смотрела сидевшая за партой возле стены небольшая бабочка с кудряшками на крутом лбу, молодая жена церковного сторожа, - совсем бы ничего себе бабочка, если бы не ничтожный носик с заячьими маленькими ноздрями. Мне было не по себе, и я, притворяясь небрежным и шутливым, заговорил о том, что меня томило, - о поездке в город. Но, к крайнему моему удивлению, Костин совершенно не разделил моих чувств: напротив, его эта поездка очень интересовала и потому радовала.
- Ах, ннет, - сказал он, с увлечением продолжая работать, от этого почти не заикаясь: - я бы, кажется, ппроситься стал, если бы меня не взяли. Надеюсь непременно попасть в Царство Польское. Два шага до Ппарижа!
И вдруг прибавил, кивая головой на свою молчаливую и все только тупо улыбавшуюся гостью:
- Вот она, по глупости, тоже оплакивает меня. Говорит, - влюбилась. А сс какой сстороны она может быть мне интересна?
Гостья страшно покраснела, смутилась и трогательно неловко ответила:
- Уж хоть бы не брехал-то! Дюже ты мне надобен! Он только небрежно ухмыльнулся.
Через неделю мы поехали с ним ночью на станцию, к шестичасовому поезду. Я взял его к себе в тарантас. Он всю дорогу не спеша расспрашивал меня насчет военной службы в других странах, а тарантас качался в темноте и тумане, невидимые лошади шлепали по лужам, оступались в колдобины, полные воды и грязи. Перед станцией стало трудно и угрюмо светать, стали, приближаясь, обозначаться мутные холодные деревья в станционном дворе... Помню, долго ждали поезда, наконец показался вдали, в мертвенно бледном рассветном тумане, белый, тяжело и густо клубящийся дым, потом черный паровоз, медленно выплывающий из мглистого моря осенних полей... И еще почему-то помню: рядом с тем вагоном, в который мы сели, был арестантский вагон с железными решетками в квадратных окошечках, и возле одного окошечка стоял, держась за решетку руками в кандалах, худой старик в пенсне на горбатом носу, с красными веками; и очень странным казалось это пенсне в соединении с каторжной фуражкой, с серым блином без козырька...
А в городе было великое множество деревенского народа, с громким и озабоченным взором идущего серединой улицы, возле же земской управы, где шел прием, весь день стояла густая толпа, и чего только в этой толпе не было! Плач, вой, причитания, крики годных, буйно и отчаянно дерущих свои гармонии, - вся эта дикая и жуткая балаганщина, в которую русский человек с наслаждением облекает свое горе, всячески разжигая его в себе. А в приемной зале, от самой входной двери, которая поминутно отворялась, в которую несло ледяной сыростью, и до самого присутственного стола, откуда раздавался необыкновенно звучный выкликающий голос воинского начальника, тянулась страшная шеренга голых тел, - коротконогих, худых (но неизменно пузатых), меловых, с коричневой сыпью от укусов тараканов на кострецах, там, где у каждого на теле была полоса от постоянно врезающейся оборки порток. Мы с Костиным пробрались вперед и тоже стали раздеваться. Воинский начальник, стоявший за столом, в кругу присутствия, перед серебряной пирамидой с Распятием, быстро взглянул на меня и что-то крикнул особенно звучно. Он был молод, красив, затянут в мундир, преисполнен энергии; короткие волосы его курчавились, длинные кудрявые усы торчали, светлые глаза зорким огнем освещали лицо. Костин, сидя и стягивая с себя сапог, замер и, весь алый от натуги и волнения, радостным шепотом спросил меня:
- Он самый главный и есть?
Через час его забрили. А через полмесяца мы с ним расстались - и очень надолго, на целых двадцать лет. Встретились же снова так.
Была осень девятнадцатого года. Наша армия только что оставила К. Я по некоторым причинам задержался на некоторое время, скрываясь всеми правдами и неправдами под видом самого дрянного мужичонка. А город уже наполнялся большевицкими властями и учреждениями, вступавшими войсками и обозами, и чекисты, во главе с каким-то товарищем Дозорным, уже работали не покладая рук. В ледяной солнечный день я шел однажды на главную улицу. Прошел мимо собора, глядя на голый городской сад, черневший напротив него, потом пошел по тротуару вдоль бывших присутственных мест, увешанных красными флагами. Перед этими присутственными местами тянется площадь и идет дорога под гору, к мосту через реку. И вот, в ту минуту, когда я только что поравнялся с подъездом бывшей судебной платы, из-под горы вырвался и полным махом прямо на меня понесся небольшой конный отряд, а за ним - длинный могучий серый автомобиль. Все это появилось так неожиданно и очутилось возле подъезда так мгновенно, что я невольно приостановился. Из машины же, меж тем, уже выскакивал высокий человек в белой папахе, в чудесной офицерской поддевке с белым барашковым воротником и необыкновенно щегольских офицерских сапогах. Бледное кошачье лицо его с желтыми усами было оживлено быстрой ездой, белесые глаза расширены. Он глянул - и бегом кинулся ко мне.
- Нниколай Николаевич, ввы? - слегка задохнувшись, быстро спросил он меня и до глаз залился алым румянцем.
И, не дав мне ответить и мучительно заикнувшись, прибавил:
- Йя Костин-Дозорный... И ннаслышан ппро вас... Так что уж - ппростите!
И обернувшись к двум башкирам, с винтовками в руках сидевшим на машине, крикнул, вбегая в подъезд:
- В ссад!
Меня скорым шагом, даже не обыскав, провели через площадь в сад, а через сад - к обрыву над речными обрывами и крикнули:
- Задом к речке!
Я стал и, мгновенно выхватив револьвер из кармана зипуна, в упор ударил в ногайскую рожу, стоявшую слева, и тотчас же задом упал с обрыва. Вторая рожа выстрелила по мне, потом сдуру кинулась назад за подмогой. Я сломал себе руку, а все-таки ушел.
 

Худая трава

Рассказ «Худая трава» о том, как умирает русский человек, батрак Аверкий. [...] Через отношение к смерти в рассказе открывается не равнодушие, а великая человечность, благородная сила души героя, нравственная ценность его личности. В произведениях Бунина так умирать могут только крестьяне, возросшие и воспитанные в вековой приобщённости к земле, к миру живого, к природе с её законом неустранимого, но и необходимого увядания всех «трав» на свете – для цветения свежих, новых: «Худая трава из поля вон».
/http://skolakras.narod.ru/materiales/Bunin/BunMir.htm/

См. также:
А. Чехов "Архиерей"
Л. Толстой "Смерть Ивана Ильича"

Чехов

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img373.imageshack.us/img373/3769/chekhovanton197306282ll8.gif

Чистый понедельник

О Женственности, восходящей до Святости.

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img169.imageshack.us/img169/9136/jakebaddeley4wg2.jpg
http://img50.imageshack.us/img50/5752/andrewgonzalez2zc1.jpg

«Голубь мира»

Гауптман вдруг затрепетал - он «протестует» против «готовящегося в Москве кровопролития» (казни эсеров)*. Он в страхе за «несчастные жертвы» - и за Россию: русский народ гибнет от голода, но, слава Богу, его кормят, и в этом добром деле участвует и западный пролетариат: «Пусть же властители Москвы не уничтожают этого движения насилием, которое Западу останется непонятным» (все прочее понятно!) - иными словами, как буквально сказано в женевской газете «Ля Фамин»: «Смерть социалистов в Москве вызовет смерть множества людей на Волге, ибо рабочие Европы помогают русским голодающим потому, что видят в России страну революции и социальной эмансипации, а казнь социалистов будет для них холодным душем», - это ведь только от нас, буржуев, требуется быть «вне политики», когда речь идет о голодающих! Кончает Гауптман со всем <блеском> «высокого» стиля: «Пусть заповедь «не убий» снова сделается священной! Я выпускаю этого голубя мира в Москву - и пусть он вернется с масличной ветвью в клюве!»
Да, все слова сказаны.
Да, «я, человек, воистину стыжусь теперь поднять глаза мои на животных», как сказал мне один сербский епископ...
Четыре года реками, морями текла кровь в России, - давно ли сама Чека опубликовала, что, по ее подсчету, - только по ее подсчету! - казнено около двух миллионов душ: Гауптман, друг пролетариата, «несущего в мир новую, прекрасную жизнь», не проронил ни словечка. Четыре года пожирали Россию - и отравили до мозга костей на многие поколения! - пещерный голод, тьма, холод, вши, тиф, чума, холера, сифилис моральный и физический, жестокость, низость, воровство, гомерическое сквернословие - и все в таких размерах, что и у гориллы стала бы шерсть дыбом: Гауптманы молчали или только кивали головой на уверения «русской демократии», что все это пустяки по сравнению с величием «великой русской революции» и что надо «верить в великий русский народ и его светлое, демократическое будущее»... Разрывались крестными ранами, неизгладимыми, несказанными, горше всякой казни, миллионы русских сердец, на глазах которых в прахе растоптаны были все уставы Божеские и человеческие, убиты сыновья, матери, братья, жены, обесчещено все самое святое и кровное, там «на потребу» выброшены мощи**, пред которыми мириады людей находили сладчайшие в мире слезы и надежды, казнены «смертью лютой, надругательной» сотни священнослужителей и на днях еще - за один словесный протест против разбойного грабежа алтарей на штаны Красину*** - осуждены на смерть митрополит Вениамин, епископ Бенедикт и десятки священников****: Гауптманы молчали и молчат. Но вот, наконец, настоящая страшная весть: социалисты в опасности! И уста разверзаются: «Лети, лети, голубь мира!»
- Ей, Господи! Стыжусь поднять глаза на скота, на животное!

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _
 

* Речь идет о процессе над 34 членами ЦК эсеров в середине 1922 г. Телеграмма Г.Гауптмана с протестом против казни эсеров была направлена в Москву на имя Совета Народных Комиссаров 21 июля и опубликована в парижской газете «Последние новости» (1922. N 695. 25 июля).
** С начала 1919 г. советским правительством была развернута широка антирелигиозная кампания по вскрытию, экспертизе, публичной демонстрации и изъятию мощей святых, канонизированных русской православной церковью.
Первые акции такого рода начались еще летом 1918 г., к лету 1919 г. в целом по стране было произведено не менее 39 вскрытий мощей, к лету 1920 г. - 58. (Эти цифры приводятся по материалам архивов М.В.Шкаровским в статье «Два эпизода борьбы с церковью в Петрограде». - Звенья: Исторический альманах. М.; СПб., 1992. Вып. 2. С. 555-556.)
*** Красин Леонид Борисович (1870-1926) - государственный и партийный деятель. Член РСДРП с 1890 г. С 1918 г. - нарком торговли и промышленности РСФСР, с 1920 по 1923 г. - нарком внешней торговли, одновременно полпред и торгпред в Великобритании (в марте 1921 г. им подписан англо-советский торговый договор). С 1924 г. - полпред во Франции. Член ЦК РКП(б) с 1924 г. Член ВЦИК, ЦИК СССР. См. примеч. 2 к статье «Итоги».
**** Вениамин (в миру Казанский Василий Павлович, 1873-1922) - митрополит Петроградский и Гдовский, архимандрит Сергий (Шеин В.П.), председатель правления общества приходов Ю. П. Новицкий и бывший юрисконсульт Александро-Невской лавры И. М. Ковшаров расстреляны в ночь с 12 на 13 августа 1922 г. Биографических данных о епископе Бенедикте не обнаружено.
 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img43.imageshack.us/img43/4008/bolshevizm.jpg

«Многогранность»

Хохол выпил в корчме кварту сивухи и, уронив голову на стол, заснул. Корчмарь все время сидел над ним и кричал ему в ухо:
- Две кварты! Две кварты!
И хохол проснулся в полной уверенности, что он выпил именно две кварты.
А чем мы лучше этого хохла? Дурачить нас, и всегда-то не отличавшихся особой трезвостью ума и чувств, сбивать нас с толку - необыкновенно легко.
Вывесят огромнейшую вывеску: «Пролеткульт!» - и где же? - совсем рядом с десятью чрезвычайками, где всяческие представители русской культуры истязаются и убиваются денно и нощно (да не просто, а со смаком, например, над клозетной чашкой), - и сделано дело: мы уже разинули рот, мы уже бормочем:
- Нет, знаете, в этом-то им надо отдать справедливость, о культуре-то они заботятся!
Убьют или уморят, доведут до смерти физической или моральной Васнецова, Репина и тут же закажут компании каких-нибудь Маяковских «художественно» размалевать пятьсот дуг (по числу оставшихся на весь Петербург, еще не совсем околевших с голоду лошадей) - и опять готово:
- Ну, нет, батенька, уж что-что, а художество у них в большом почете!
В Одессе, когда человек старается вбить вам в голову, что вы не одну, а две, две кварты выпили, по-заячьи путает следы, бешено утверждает то одно, то другое, совершенно противоположное, - сразу обрывают такого человека:
- Слушайте! Довольно крутить Янкеля! Не валяйте дурака!
И вот я обращаюсь с горячим призывом:
- Дорогие соотечественники! Да доколе же это будет? Доколе будут так грубо морочить вас! Протрите глаза и оборвите же наконец человека, который так издевательски крутит Янкеля!
Вот я опять читаю в газетах: «Думали многие и, может, и сейчас думают, что большевики охраняют, берегут науку... А ученые говорили мне в Петербурге: «Разрушьте, когда будете в Европе, эту легенду! Мы два года не получали пайков, получали только карточку В., то есть карточку буржуазных прихвостней. Нас арестовывали, мы вымирали с голоду!» И точно - за два с половиною года советской власти умерло десять процентов профессуры и врачей... Знаменитый физиолог Павлов молил выпустить его за границу... Ленин приказал ему ответить категорическим отказом, только разрешил предоставить индивидуальный паек... Павлов отверг паек, заявив, что он не желает быть сытым в то время, когда его коллеги умирают от истощения десятками...»
А вот какое, якобы частное, письмо прочел я в газетах несколько дней тому назад:
«Богатство и величие страны измеряются мощью и величием ее умственных сил, Владимир Ильич! С учеными нужно обращаться возможно лучше и особенно у нас, где умственное развитие надолго стало невозможным... Нельзя истреблять цвет интеллигенции, отрубать народу голову, уничтожать мозги нашего и без того убогого народа... «Красные» такие же враги народа, как и «белые»... Я не колеблясь предпочитаю находиться под гнетом «белых», ибо с вами мне больше не по пути!»
Как вы думаете, кто это опять «крутит Янкеля»? Это опять Горький - в письме к Ленину!
Знаю, это ужасно скучно, что я опять о нем.
Но что же делать? Влияние его очень велико, волею судеб - он очень известный русский человек, и вспомните, скольких сбил с толку его открытый переход к большевикам, его двухлетний и горячий труд плечом к плечу с «Владимиром Ильичем», с Петерсом, с Дзержинским, его акафисты советской власти! Недаром же после убийства Урицкого (когда, по свидетельству петербургской «Красной газеты», в одну ночь была убита «ровно тысяча» ни в чем не повинных людей, а Горький выступил председателем на торжественном собрании Цика), недаром повесили большевики плакаты по всему Петербургу: «Примирение русской интеллигенции с советской властью!» - и ассигновали Горькому миллионы на издание «Пантеона всемирной литературы»!
После того - сколько раз разевала рты почтенная публика, благодаря Горькому! О, он хорошо знает нашу зыбкость и силу путания следов! Он знает, что значит к черту отшвырнуть все меры, все границы обычного, среднего: средний человек, привыкший к мере, непременно ошалеет, непременно растеряется.
Приехали в Москву два-три жулика из Индии, а он на весь мир возгласил, что на поклон к «святому, величайшему из великих Владимиру Ильичу» течет вся Индия от Гималаев до Цейлона, - и обалдел Париж, Лондон:
- А-а! Кажется, и впрямь все готово в Индии к канонизированию этого косоглазого плута, который, по словам Горького, «так чудесно хохочет», стоя по горло в крови и грязи!
Спас Горький одного своего знакомого от расстрела - одного из тысячи, расстрелянной той самой властью, которую он так славословит и так подкрепляет своим влиянием, - и опять мы растеряны:
- Все-таки, знаете, спасает... Все-таки смягчает эту власть... А потом этот «Пантеон»... Все-таки, знаете, это сохранение хоть остатков русской культуры...
Да и как не растеряться? «Он многогранный... Он не политик... Он не подходит под общую мерку...»
И Горький, отлично учитывая нашу нетрезвость, все пышнее и пышнее являет свою «многогранность», особенно тогда, когда ухудшаются советские делишки.
И теперь уже сам черт не разберет, что он думает и исповедует: то русские мужики и рабочие - «дикари, хвастуны и лодыри», то они «пламенные борцы»... то советская власть творит дивное, планетарное дело, то «я с белыми, а не с вами, - мне, я вижу, не по пути с такими разбойниками... Раз вы избиваете мозг России, русскую интеллигенцию - до свидания, имею честь кланяться!»
О-о, Бог мой, наконец-то открыта Америка! Догадался-таки, прозрел на исходе третьего года!
Но нет, даже и в Одессе не крутят Янкеля так грубо!

P.S. "Я далек от политики... сам у большевиков на подозрении... Девяносто пять процентов коммунистов - нечестные люди, далекие от коммунизма, склонные к мошенничеству и взяткам..."
Я прочел это, когда моя статья была уже написана. Это заявление Горького г. Борису Соколову*, это отрывок из только что опубликованной заметки Соколова «Беседа с Горьким».
А я опять сделаю буквальную выписку из речи Горького на прошлогоднем «всемирном» съезде представителей III Интернационала, напечатанной в N 1 «Коммунистического Интернационала» (Москва, май 1919 г.):
«Каждый должен признать планетарное значение деяний честнейших русских коммунистов... Их честное сердце не колеблется, честная мысль чужда соблазну уступок, честная рука не устанет работать...»
Он, без конца агитирующий путем всяческих посланий о красе советской власти, канонизирующий Ленина, председательствующий на съездах III Интернационала, - он «далек от политики»...
А то, что он заявляет теперь, что 95% «честнейших» коммунистов бесчестно, это г. Соколов называет только «непонятной двойственностью» его!

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _
 

*Соколов Борис Федорович (1893-?) - писатель, публицист, автор очерков о жизни в советской России 20-х годов, многие из которых издавались на иностранных языках. В эмиграции выпустил книги: «Большевики о большевиках. Советские документы и материалы 1919 года» (Париж, 1919), «На повороте. Рассказы и очерки из советской жизни» (под псевд. Борис Чужой. - Париж, 1920), «Наука в советской России» (Берлин, 1921), «Мятеж или искание» (Прага, 1921), «Спасите детей!» (Прага, 1921), «Палач» (Брюссель, 1921), «О тех, кто ищет» (Прага, 1926) и др.
 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img16.imageshack.us/img16/2854/gorkistal.jpg
http://img291.imageshack.us/img291/6542/budbergz.jpg
http://img260.imageshack.us/img260/963/14957155.jpg