Поэзия. Открытие...

тринидад wrote:да

тринидад wrote:
да я офигела, когда увидела Ваш блог. Уверена была, что уже прочитали и что-то Вам навеяло)))
А я не могу выбрать между первым и лесом. В первом образы нравятся, они у него родные, хорошо темперированные:) Лес тоже хорош, хоть и прост.

Случайность, хотя и удивительная, что пересеклось.

О Цветкове... Да, первое - почти образцово-цветковское. Если бы я хотела кого-нибудь обратить в его веру и одним стихотворением абрисно нарисовать автора, то взяла бы "сову и мотылек". Но как грань - в том числе и некой лаконичности, простоты для него - то Лес. Мне он сегодня ближе.

"но возвратится быть одним из них
и хорошо бы но нельзя однако"

Ответ: Поэзия. Открытие...

стало быть, в каталог пойдет Лес! :)

Не могу пройти мимо :). Новый нобелевский лауреат.

Понятное дело, имя новым не назовешь. Во всяком случае, и переводы были, и мимо Бродского с его посвящением Тумасу Транстрёмеру просто так не проскочишь...
Но тем не менее,  Транстрёмер в переводе Ильи Кутика:

ВЕРМЕЕР

Крыши у мира нет. Есть – стена, сделай шаг –
и начинается шум, таверна
со смехом и руганью, бой часов и битье по зубам, свояк
с поехавшей крышей, пред коим дрожат безмерно.

Дикий взрыв и топот опоздавших спасателей. Корабли,
надутые ветром и важностью. Деньги, стремящиеся в основе
своей не к тем людям. Претензии, что легли
на претензии. Тюльпаны в поту от предчувствий соцветной крови.

С этого места, сквозь стену – прямехонько в мастерскую,
в мгновенье, живущее дальше само
собой. "Урок музыки" и (я рискую
ошибиться) "Женщина в голубом, читающая письмо" –
она на восьмом месяце, у нее два сердца, но вера
одна. Позади нее карта какой-то Terra

Incognita... Дыхание замирает... Неизвестная голубая
драпировка сливается с креслами. Золотые
гвозди врываются в комнату, застывая
в воздухе, как не забитые, а – влитые.

Уши заложены от глубины и высоты одновременно.
Это – давленье на стену с другой ее стороны.
Оно заставляет явленья парить. А стены
делают кисть устойчивей. Наличие же стены

рано иль поздно толкает на
прохождение сквозь... Это – нужно, хоть после – нужна аптека...
Мир – один, ну а стен... Стена
есть, по сути, часть человека,
ибо знает он или не знает, а это – ген
взрослых... Лишь для детей не существует стен.

Где кончаются стены, там
начинается небо. Как молитва стен пустоте.
И та
лицо обращает и шепчет нам:
"Я – открыта. Я – не пуста".

И небезынтересная статья переводчика "О Транстрёмере и Бродском" :)

Ответ: Поэзия. Открытие...

Статья, действительно, интересная, хотя... несколько словоблудная что ли )) Так и прет своеобразная манерность переводчика ))
И со стихотворением то же самое: такое чувство, что переведено заведомо "под Бродского" ) Может, они и правда похожи... Не знаю. С Транстремером практически не знакома. Но кого читаю - сразу не поняла )

inkling wrote:Статья,

inkling wrote:
Статья, действительно, интересная, хотя... несколько словоблудная что ли )) Так и прет своеобразная манерность переводчика ))
И со стихотворением то же самое: такое чувство, что переведено заведомо "под Бродского" ) Может, они и правда похожи... Не знаю. С Транстремером практически не знакома. Но кого читаю - сразу не поняла )

А с ним сложно было хорошо знакомым. Переводов-то мало.
К слову, вчера по случаю наткнулась на варианты перевода этого стиха:
http://erikpetersson.livejournal.com/36872.html
http://sart27.livejournal.com/466237.html

Голосую за Кутика. :) И пусть там много Бродского. Вот только вопрос. А так уж это смертельно? Возможно, вписывать автора в близкое ему измерение - я не знаю шведского, да и автора не так чтобы хорошо знаю, но вполне могу допустить их близость на неком мировоззренческо-поэтическом уровне, ведь не зря же Бродский сам это признавал - тоже определенный прием. Допустим ли? Поэтому и над статьей думаю. Там лично для меня есть интересная мысль об адаптации переводов под нац. поэтическое восприятие - не то чтобы новая, но все чаще "актуальная". Как здесь... верлибр в римфу. :)
Пока не готова что-то от себя сказать. Но задумалась.  :)

Ответ: Поэзия. Открытие...

/Голосую за Кутика. :)/
Боюсь, я тоже ) На данный момент ) Потому что два приведенных перевода - любительские упражнения, не больше.
Адаптация к восприятию - да, нужна непременно. Но без перегибов ) Без "переодеваний". Понятно, что нормальному человеку в голову не придет переводить французов десяти- или двенадцатисложной силлабикой. По-русски она невыносимо тяжела! И самое легкое, игоривое стихотворение превратится в Александрийский столп ))
И вопрос с рифмовкой, имхо, надуман. Не всегда и не во всем она естественна для русского уха, и не всегда - отсутствие концевых рифм в западной поэзии... Нет здесь правила или принципа. Есть - мода. Поэтому и говорю о манерности ) Вытаскивается на поверхность второстепенный признак, и вокруг него строится монолог. Хотя речь о более существенном: поэзия должна, оставаясь, по возможности, собой (авторской, окрашенной в индивидуальные тона) оставаться в переводе поэзией, не ломаться в угоду плохо воспроизводимой на другом языке форме.
В данном случае как раз рифма или ее отсутствие - воспроизводятся легко, русский стих накопил на протяжении двадцатого века большой багаж в области верлибра, белого стиха и прочих видов нерифмованной поэзии. В том числе, благодаря "освоению" античности с точки зрения форм. Так что препятствий переводить Транстремера так, как он есть - не вижу, честно сказать. Желание - дело другое. А успех - трудно судить. Хотя сглаживание поэтической индивидуальности меня все равно настораживает.

Ответ: Поэзия. Открытие...

так. теперь скажите, у кого это блестящим прозаическим конем описаны, подобно этому стихотворению, впечатления о Вышивальщице Вермеера? По-мо у Бродского. Они все просто сговорились :)

Ответ: Поэзия. Открытие...

\несколько словоблудная\ - весьма)) особенно на фоне интервью Бродского:) Вот бы этот сборник откопать, а так судить сложно, идет ли речь об объективных возможностях и желании или субъективные возможности переводчика под это маскируются.

Просто

Просто вспомнилось. Безотносительно:)

Жизнь подносила огромные дули
с наваром.
Вот ты доехал до Ultima Thule
cо своим самоваром.

Щепочки, точечки, всё торопливое
(взятое в скобку) -
всё, выясняется, здесь пригодится на топливо
или растопку.
Л. Лосев

тринидад

тринидад wrote:

Просто вспомнилось. Безотносительно:)

Жизнь подносила огромные дули
с наваром.
Вот ты доехал до Ultima Thule
cо своим самоваром.

Щепочки, точечки, всё торопливое
(взятое в скобку) -
всё, выясняется, здесь пригодится на топливо
или растопку.
Л. Лосев


Тоже вспомнилось и тоже безотносительно :)))

Верни мне мои лоскутики

Тряпочки мои из чистейшего сна
Из улыбки шелковой из предчувствий в полосочку
Из ткани что тоньше кружев

Тряпочки мои из надежды в горошек
Из желанья горящего и взгляда пестрого
Из кожи лица моего

Отдай мои тряпочки
Отдай по-хорошему

Васко Попа. Пер. Ю. Левитанского

Ответ: Поэзия. Открытие...

//Так что препятствий переводить Транстремера так, как он есть - не вижу, честно сказать. Желание - дело другое. А успех - трудно судить. Хотя сглаживание поэтической индивидуальности меня все равно настораживает.//

Вот для сравнение Транстремер в переводе А. Прокопьева. Парочка от него есть в "векперевода", а это отсель http://kultinfo.ru/novosti/688/

ОТКРЫТОЕ ОКНО

Однажды утром я брился
перед открытым окном
на втором этаже.
Я включил бритву,
и она стала жужжать.
И жужжала громче и громче.
Пока шум от неё не превратился в грохот.
Превратился в вертолет
и какой-то голос — голос пилота — перекрывая
этот грохот, прокричал:

«Не закрывай глаза!
Ты видишь это в последний раз.»
Мы поднялись.
Полетели низко над летом.
Столько вещей мне нравились - весят ли они хоть что-нибудь ?
Дюжинами — диалекты зелёного.
И особенно красный цвет — деревянных домиков.
На солнце, в навозе, блестели жуки.
Погребки, вырванные вместе с корнями,
проплывали по воздуху.
Кипучая деятельность.
Ползали печатные прессы.
И одни только люди сейчас
не двигались.
У них была минута молчания.
Особенно тихо вели себя мертвецы
на сельском кладбище,
так же тихо, как в детстве сидели перед объективом камеры.
Опустись пониже!
Я не понимал куда я
повернул голову -
видя правым глазом не то что левым
как лошадь.

Меня порывает разбить на "хокку" :)
Я не отрицаю верлибр. Вечное от Элиота про свободу автора верлибра. :) Вопрос только в том, насколько в свою очередь свободен переводчик? И тоже вечный вопрос.
Навеялось


Ответ: Поэзия. Открытие...
ну просто не бритьё, а магический ритуал :)
Нормальное стихотворение.
Ответ: Поэзия. Открытие...

Было бы нормальное, если бы не такая убогость образности в переводе Такое ощущение, что вся игра просто снята. Например, напрашивается обыгрыш слов "оттенок" и "диалект": оттенки цвета, как диалекты, говоры языка.  Но по-русски "диалекты зеленого" звучит не образностью, и не ритмом, а просто ошибкой. И, наверняка, в подлиннике это словечко было еще чем-то подкреплено (переходами цвета в звучание слова и наоборот). Но у переводчика - ни намека. Простое воспроизведение. так что этот перевод тоже причисляю к разряду ремесленных, и сути дела не проясняющих.
Вопрос стоял: можно ли переводить зарубежных авторов, сохраняя их собственную форму стиха, или форму надо алаптировать к нашей, привычной.
Я считаю, что да, можно, и - нет, не надо. По двум причинам:
1. Нерифмованными стихами было написано множество оригинальных русских стихотворений, начиная с "изобретения" русского гекзаметра и заканчивая довольно свобводной интерпретацией любых нерифмованных поэтических форм как эпоса, так и литературы. Думаю, примеры приводить излишне, их и так все знают )
2. Выбранная автором форма - часть его индивидуальности, часть поэтического образа, который во многом - в звучании, в ритмике и фонике стиха. Не замечали, как беспомощно звучат сейчас рифмованные переводы античной лирики 18 - нач. 19 века? Вообще не воспринимаются как античная поэзия! И правильно, потому как - не она вовсе! ))) Звучание меняет все! Другой пример - рифмованный перевод Заболоцким "Слова о полку Игореве". Это что угодно - но не оригинальный текст (а уж его мы, слава богу, прочесть более-менее адекватно можем )))
Так что считаю привычность рифмы для русского уха и необходимость переводить именно таким образом - мифом. А неуспех нерифмованных переводов отношу либо на счет бездарности переводчиков, либо на счет отсутствия сильной образности у автора стихов, и тогда ее усиление в духе Бродского - сознательный обман, не зависящий от наличия или отсутствия рифмовки ))

Ответ: Поэзия. Открытие...

Ну в общем похоже, что действительно - не проясняется нам Транстремер. Все три Кутиковы (Вермеер, Балакирев, Гоголь) - бродскодиана. Остальные переводчики - пересказчики. Поэтому интересно, как сам Бродский переводил Транстремера. Из его интервью можно понять и так, что ему лично не удалось сделать "сержанта" Транстремера "адмиралом", а Кутику удалось и это есть хорошо:)

Да, конечно я заметила и в "диалекте" и в "погребках" и тд. слабость\отсутствие образности, я согласна что стих получился - автоматическая съемка. Но если верить Кутику, мы не можем заподозрить Транстремера в механическом воспроизведении своих видений: \у него метафоры, иногда и тройные, и четверные (т.е. где, скажем, один глагол управляет сразу тремя или более существительными\. Стало быть что? не справляются с шведской лексикой и фонетикой и считают за благо тихо-мирно пересказать:)

Наверно здесь ситуация такая же, как с Превером. Приходится только приблизительно догадываться, что же такого интересного хотел сказать нам Транстремер.

Ответ: Поэзия. Открытие...

/Приходится только приблизительно догадываться, что же такого интересного хотел сказать нам Транстремер./
Похоже, что так. У меня именно такое впечатление сложилось. Но с французским Превером разобраться легче, право слово!

Ответ: Поэзия. Открытие...

ну, это у Вас что-то личное к французскому Преверу))

Ответ: Поэзия. Открытие...

Вот я в широкую рощу вошел – и желтеют лисы.
Год пересек между елок тропу, за которой длится.
Гость ли я одинокий здесь на опушке общей? –
Не обращая вниманья, падают листья.

Медленно я прохожу, поворачиваясь вместе с рощей.
Только грибы мне навстречу выставляют плоские лица.
Много мутно-слезливых, много и вовсе корявых,
некоторые согнулись, варежку сморщив.

Сложен и необозрим кругом постепенный порядок.
Даже словесность в душе, где сразу намного проще
видит себя, – прячется от шелестящего света,
робко оттуда выглядывает в окна полянок.

Вот я трухлявую тень пересек – и махнула ветка,
гостю случайным жестом открыв наконец подарок,
плотно сидящий в хвое: это многие числа
в точку сошлись, как волны невнятного ветра.

Долго ли так в тишине мое одиночество длится,
здесь посреди никого сосредоточено в некто?
Не обращают вниманья развоплощенные лица,
сложно мигая в чащах немого леса.

Вот я в широкую рощу вошел – и падают листья.
Гость ли я, вытеснивший отсюда немного места?
Год пересек между елок тень шелестящего света.
Медленно я прохожу – и желтеют лисы.

Николай Байтов

Irra wrote:Вот я в

Irra wrote:
Вот я в широкую рощу вошел – и желтеют лисы.
Год пересек между елок тропу, за которой длится.
Гость ли я одинокий здесь на опушке общей? –
Не обращая вниманья, падают листья.

Медленно я прохожу, поворачиваясь вместе с рощей.
Только грибы мне навстречу выставляют плоские лица.
Много мутно-слезливых, много и вовсе корявых,
некоторые согнулись, варежку сморщив.

Сложен и необозрим кругом постепенный порядок.
Даже словесность в душе, где сразу намного проще
видит себя, – прячется от шелестящего света,
робко оттуда выглядывает в окна полянок.

Вот я трухлявую тень пересек – и махнула ветка,
гостю случайным жестом открыв наконец подарок,
плотно сидящий в хвое: это многие числа
в точку сошлись, как волны невнятного ветра.

Долго ли так в тишине мое одиночество длится,
здесь посреди никого сосредоточено в некто?
Не обращают вниманья развоплощенные лица,
сложно мигая в чащах немого леса.

Вот я в широкую рощу вошел – и падают листья.
Гость ли я, вытеснивший отсюда немного места?
Год пересек между елок тень шелестящего света.
Медленно я прохожу – и желтеют лисы.

Николай Байтов

Николай Байтов стал лауреатом
премии Андрея Белого за 2011 год. Но за
прозу

Ответ: Поэзия. Открытие...

Человек, пройдя нежилой массив,
замечает, что лес красив,
что по небу ходит осенний дым,
остающийся золотым.

Помелькав задумчивым грибником,
он в сырую упал траву
и с подмятым спорит воротником,
обращается к рукаву.

II

Человек куда-то в лесу прилёг,
обратился в слух, превратился в куст.
На нём пристроился мотылёк.
За ним сырой осторожный хруст.

Человеку снится, что он живёт
как разумный камень на дне морском,
под зелёной толщей великих вод
бесконечный путь проходя ползком.

И во сне, свой каменный ход храня,
собирает тело в один комок.
У него билет выходного дня
в боковом кармане совсем промок.

Михаил Айзенберг

Глеб Шульпяков

мой стих

слепой как птица на ветру,
облепленный пером
чужих имен – как вкус во рту,
который незнаком –
на вечном обыске, по швам
все ищет край времен,
как много будущего – там
как холодно мне в нем

***
во мне живет слепой, угрюмый жук;
скрипит в пустой коробке из-под спичек
шершавыми поверхностями штук
хитиновых – и кончиками тычет –
ему со мной нетесно и тепло
годами книгу, набранную брайлем,
читать в кармане старого пальто,
которое давным-давно убрали

***
пальто

набрасывается на человека –
обрывает ему пуговицы, хлястик;
выворачивает рукава и карманы
трёт / мнёт / рвёт / режет
а потом выбрасывает на вешалку,
и человек висит в кладовке –
забытый, никому не нужный
– и тяжело дышит,
высунув розовую
подкладку 

***
в моём углу – бревенчатом, глухом
такая тишина, что слышно крови
толкание по тесным капиллярам
да мерная работа древоточцев –
ни шеи, ни руки не разгибая,
в моем углу я словно гулливер,
то с этой стороны трубы подзорной
смотрю вокруг – то с этой
(меняя мир по прихоти моей)
но слышу только равномерный скрежет
– пройдет еще каких-нибудь полвека,
изъеденный, дырявый – угол мой
обрушится под тяжестью себя
и только скобы новый гулливер –
изогнутые временем, стальные
поднимет из травы на свет и скажет
умели строить

Канишев В
(картинка, если мои архивы не врут - Канищева В.)

Ответ: Поэзия. Открытие...

Лондонские автобусы

Металла окровавленные горы
Вползают в городские коридоры.
Как будто через каменную мглу
Корабль влачит малиновые мрежи.
Дома стоят все реже,
Клубится ярость вдоль дорожной бровки.
Живые — голосуют на углу,
И мертвые — стоят на остановке.

/м. пик/


Доставай, дорогая, подствольники,
пойдем постреляем...

Ален Боске

С чего-то вспомнилось после Пика

Ветер

Кружись, кружись, чтоб в нос
вцепиться или в плечи,
кружись, чтобы до слез
глаза хлестать при встрече.

Гони в загон ягнят,
где б их ни заприметил.
На части я разъят
тобой, воскресный ветер.

Мне рук моих и глаз
вернуть ты не намерен.
Ну что ж! Моих гримас
не тронь по крайней мере.

Мухи

Мухи, в такую пору
    не нарушайте тишь!
Гляньте: цветущую гору
    в муках рождает мышь.
Есть у горы свой личный
    хор снегирей (он спит);
Есть луна за наличный
    расчет и луна в кредит;
кружат над ней планеты,
    в сделках она честна,
до наступления лета
    есть у нее весна.
Мухи, в такую пору
    не нарушайте тишь!
И посмотрите на гору:
    гора родила мышь.

(Пер. М. Кудинова)

Ответ: Поэзия. Открытие...

вот умеет же бенефактор угодить!

Мервин Пик

Там же, тогда же

Вечер - и я ненавижу отца. От него несет тушеной капустой. У него брюки - все сплошь обсыпанные сигаретным пеплом. Усы - лохматые, желтые, вонючие, проникотиненные. Он меня не замечает. Ненавижу. Он сидит в своем гнусном кресле, прикрыв глаза, думает Бог весть о чем. Ненавижу. И усы его ненавижу, и даже дым, который он выпускает изо рта, и воздух над его головой, воздух, разбавленный дымом.

Мать вошла и спросила, не видал ли я, случайно, ее очков. И ее ненавижу. Шмотки ее ненавижу, безвкусные, мещанские. Ох, ненавижу! И еще возненавидел, как только увидел - каблуки ее, сношенные, скошенные, не то чтоб совсем, но заметно. Уродство, мерзость, а главное - так по-человечески, до отвращения. Мать - человек. Ненавижу ее за это. И отца тоже.

Она все нудит, трындит - про очки свои, про то, что у меня рукава чуть не до дыр на локтях протерлись, и я резко отбрасываю книжку. Не могу выносить эту комнату. Я - тут - задыхаюсь! Понимаю - пора сматываться. Господи, и вот с этими людишками я прожил чуть не двадцать три года! И вот в этой комнате я живу с тех пор, как родился! Это что - жизнь для молодого парня? Вечера напролет смотреть, как поднимается дым из папочкиной трубки, как шевелятся поганые старые усы? Год за годом пялиться на маменькины сбитые каблуки? На темно-коричневую мебель? На осточертевшие проплешинки шоколадного ковра? Нет, я уйду, я отряхну с ног моих прах темной и вязкой человечности этой берлоги, человечности, навалившейся на меня по праву рождения. Бизнес отца, в котором мне должно заступить на его место? А не пошел бы он!..

Я стал пробираться к двери - ну и, ясное дело, на третьем же шаге споткнулся о край ковра, чуть не свалился, руку успел подставить - сшиб розовую вазу.

Как чувствуешь себя при этом? Очень маленьким. Очень злым. Рот матери распахнулся - точь-в-точь входная дверь, ну, правильно, дверь, выбежать из двери, бежать - куда? Черт подери, куда? Ждать ответов на мысленные вопросы времени не было, бежать пришлось, прочь из дома, не важно, знаю ли я, что делаю.

Скука, смертная, двадцатитрехлетняя тоска, как пружина разгибается, в спину ударяет, и, кажется, я пропеллером вылетаю из садовой калитки, так толкает она меня в позвоночник.

Дождь, дорога - черная, мокрая, блестящая, как промасленная, как лакированная, отражения фонарей - как рыбки золотые в лужах. Автобусная остановка. Ну, так и где он, мой автобус до Пикадилли, автобус до острова Гдетотам, до станции "Смерть или слава"? (Не нашел я ни смерти, ни славы. Нашел только одно - то, чего не забуду, наверно, никогда.)

Автобус дрожал, набирал скорость, большой, светлый. А на черных улицах огоньки, а в окне - лица сотен людей, лица мелькают, пролистываются, как книжные страницы. А в автобусе - я. Сижу, шестипенсовый билет в кулаке сжимаю, да куда ж это я еду? Куда меня несет?

Отвечаю. К центру Вселенной. К Пикадилли-серкус, где случиться может все. А что же я хочу, чтоб случилось?

Жизнь, идиот! Ты жизни хочешь. Ты приключений хочешь... как, уже сдрейфил? Может, повстречаешь красавицу... я обхватил себя за локти, пытаясь ощутить, как напрягаются мускулы. Ощущать, увы, особо нечего. "Черт, - шепнул я себе, - черт, дьявол, кошмар".

Я выглянул из окна и - вот оно! Пикадилли-серкус. У меня перед носом. Огни - как вызов, как зов. Автобус свернул с Реджент-стрит на Шафтсбери-авеню, и я сошел. Один. Пешком в джунгли. Хищники крались за мной по пятам. Ярились бесчисленные волчьи стаи. Куда же теперь? Где она таинственная, знакомая, затемненная квартира, где меня ждут, где Дверь, что отворится на условный стук, на три удара длинных, три коротких, где комната, в которой - златокудрая дева? Или, может, старушка, да, так лучше, седая, мудрая, попивающая чай, престарелая дама, дружелюбная императрица, - та, у которой не бывает скошенных каблуков. Никогда.

Да. Только мне-то некуда идти - ни за шиком, ни за сочувствием. Некуда - кроме ресторана "Корнер-Хауз".

Туда и направился. Народу было поменьше, чем всегда, меня только несколько минут продержали, прежде чем оказали высокую честь - допустили в роскошный гурманский чертог на первом этаже. О, эти мрамор и позолота! Официанты носятся с подносами, звуки оркестра - чуть издали, да, и это после того, как всего час назад я уныло взирал на отцовы усы!

Со свободными местами возникли сложности, искал довольно долго, но вот я иду по третьему уже проходу и вижу старика, встающего из-за столика на двоих. Женщина, сидящая напротив, остается, где была. (А ушла бы - не рассказывал бы сейчас эту историю.) Машинально я занял место старика, потянулся за меню, поднял голову - и ошалело уставился в бездонные черные озера женских глаз.

Моя рука застывает над так и не взятым меню. Я не в силах шелохнуться так невероятно это лицо напротив меня, с крупными чертами, бледное, немыслимо гордое. Теперь бы я назвал ее взгляд жадным - тогда он показался мне исполненным королевской уверенности в себе. Царственная красота!

Что она - не та златовласая дева, которой я, пижон зеленый, мечтал обладать, как предметом роскоши, что она - явно не старушка-утешительница с чайником и чашками, - это я постиг сразу. Но в великолепной женщине предо мною сплелись, казалось, экзотическая таинственность первой моей мечты с мудрым всезнанием второй.

Любовь ли это с первого взгляда? Если нет - отчего мое сердце бьет в ребра с силой кузнечного молота? Почему дрожит рука, занесенная над меню? С чего вдруг стало сухо и горько во рту?

Слова, казалось, неуместны, нет, невозможны. Она словно бы видела насквозь, что творится в моей душе, в моем сознании. Взор, обращенный ко мне, был исполнен такой любви, что крыша моя уехала окончательно. Она взяла мою руку в свою - и, задержав на мгновение, тихо отвела на мою сторону столика, положила, омертвелую, рядом с тарелкой. Она протянула мне меню - да какое, к дьяволу, значение теперь имело меню, буквы плясали у меня в глазах так, что устриц от птифуров было не отличить.

Что я лепетал подошедшему официанту, что назаказывал, что он там мне принес - убейте, не помню. Все равно, ясно, кусок в горло уже не лез. Мы сидели друг против друга, кажется, час. Мы говорили без слов - глазами, биением сердец, рвущимся остановиться дыханием, а когда завершился он, этот час нашей первой встречи, нашего первого свидания, кончики наших пальцев, чуть прикасаясь в тени заварного чайника, заговорили на своем языке - многозначном, тончайшем, легчайшем, превосходящем самые нежные слова.

Наконец официант вежливо намекает - а не пора ли нам? И я встал, и я наконец - произношу - шепчу: "Завтра?" Совсем тихо: "Завтра?" И она медленно, утвердительно склоняет прекрасное лицо. "На том же месте, в тот же час?" И она кивает вновь.

Я жду, что она встанет, но нет - она просто отсылает меня движением руки, мягко и повелительно.

Странно, однако ясно - я должен уйти. У дверей я оборачиваюсь, я вижу она все еще сидит за столиком, прямая, гордая. Я выбираюсь на улицу, бреду к Шафтсбери-авеню, в голове - звездные вихри, ноги - непослушные, подламывающиеся, сердце горит огнем.

Не то чтоб я собирался домой, о нет, но все равно пошел - назад, к шоколадному ковру в залысинках, к отцу в мерзопакостном кресле, к мамаше в туфлях со скошенными каблуками.

Я поворачиваю ключ в замке. Почти полночь. Мать ревет белугой. Отец рычит от ярости. Много слов, много угроз, много оскорблений - со всех сторон. Наконец я иду спать.

Следующий день наступил - и стал тянуться бесконечно, но, рано ли, поздно ли, волнительное мое изнывание перелилось в конкретное действие. Еле досидел до конца чая - и скорее в первый попавшийся автобус западного направления! Когда я подъехал к Пикадилли, было уже темно - но все едино, безбожно рано.

Долго мне пришлось слоняться в тот вечер, в сотый раз чистить ногти, в двухсотый - перевязывать поизящнее галстук у зеркального стекла магазинных витрин!

Наконец я вышел из сомнамбулического тумана, подсел на лавчонку в Лейсестер-сквер, поглядел на часы - и обнаружил, что уже опаздываю на свидание. На три минуты!!!

Я мчался, летел, дрожа от ужаса, и вот я уже на первом этаже, вот я уже у столика, и - о чудо! Страхи мои не сбылись! Она здесь, еще царственней, чем в прошлый раз, истинный монумент Женщине. При виде меня ее прекрасное бледное лицо теряет выражение напряженности и освещается радостью столь искренней, что я готов закричать от счастья.

Не стану говорить об этом вечере. О нежности. О радости. Одно только слово - волшебство. Одна лишь подробность - именно тогда мы поняли, что судьбы наши неодолимо сливаются воедино.

Когда же настала пора расставаться - не скрою, я был удивлен, поняв, что от меня требуется то же, что и в прошлый раз, - уйти первым. Должна быть какая-то причина, но какая - этого понять я не мог. И снова я ушел, а она осталась в гордом одиночестве, близ мраморной колонны. И опять я окунулся в ночь, опьяненный еще оставшимся на губах вкусом слов: "Завтра, завтра... На том же месте... в тот же час..."

Уверенность... уверенность в том, что я люблю ее, а она - меня. Наркотическое счастье. В ту ночь я почти не спал, на следующий день мучительно для себя и предков - никак не мог усидеть на месте.

Вечер перед третьим свиданием, я крадусь в материнскую спальню, открываю шкатулку, вытаскиваю из груды побрякушек золотое кольцо. Господь свидетель, эта безвкусица не достойна уродовать палец моей любимой - но делать нечего, может, она послужит хоть символом нашей любви!..

Я появляюсь на добрую четверть часа раньше срока, она уже здесь, уже ждет меня. Когда мы вместе, то словно бы одни в целом мире, надежно скрытые нашей любовью от чужих глаз, не слышащие и не видящие никого и ничего, кроме друг друга.

Я протягиваю ей кольцо, и она, ни секунды не помедлив, надевает его. Ее рука сжимает мою сильнее, так сильно, что это даже удивляет меня. Я трепещу всем телом. Я пытаюсь коснуться под столом ногой ее туфельки, но никак не могу ее найти.

И снова, увы, ужасный миг, и я покидаю мою любовь, сидящую прямо и царственно, и ее прощальная улыбка, полная силы и нежности, освещает мою душу, точно фантастическая заря.

Так мы встречались, так расставались восемь дней, всякий раз острее осознавая, что, какими бы трудностями нам это ни грозило, какие бы непреодолимые преграды ни вставали меж нами, мы должны - обязаны! обвенчаться, скорее, прямо сейчас, пока сами высшие силы - еще на нашей стороне.

Восьмым вечером все было уже решено. Она знала - для меня венчание будет тайным, ведь мои остолопы-родители никогда не поймут такой "непристойно стремительной" женитьбы. Но сама она пожелала, чтоб на церемонии присутствовали несколько ее друзей.

"Несколько моих коллег" - так она сказала, и на мгновение я задумался что бы это значило, однако тут она стала объяснять, где и когда мы встретимся назавтра, и все вопросы вылетели у меня из головы.

Итак, нас зарегистрируют на Кембридж-серкус. Первый этаж (она сказала, какого именно дома). Я должен быть там к четырем. Она сама все устроит.

"Любовь моя, - шепчет она, медленно качая головой, - и как же я только доживу, до этого часа?" И, сладостно, обворожительно улыбаясь, она отсылает меня плавным жестом - да, правда, пора, зал уже почти пуст.

Вот уже восьмой раз я ухожу, а она остается. Да, я понимаю, у женщин свои секреты, и никогда, ни при каких обстоятельствах я не допущу бестактности, но все равно - вопрос просто комом в горле стоит: ну почему, черт возьми, почему я всегда должен уходить первым... и, кстати, почему это, когда бы я ни появился, она уже ждет?..

После долгих и осторожных утренних поисков я обнаружил-таки в папочкином комоде коробочку с обручальным кольцом. Едва пробило три, с волосами, расчесанными до бриллиантового блеска, цветком в петлице и чемоданчиком пожитков, я направился на встречу со счастьем. День был поистине прекрасен - ясен, безветрен, залит солнцем.

Автобус, рванувшись как бешеный зверь, унес меня в прекрасное грядущее.

Но, увы, чем ближе к Мэйферу, тем больше пробок - длинных, кошмарных. Я нервничал все сильнее - и не зря: к тому времени, как мы достигли Шафтсбери-авеню, у меня остались жалкие три минуты!

Нет, это просто возмутительно: в день, когда солнце сияет в честь моей свадьбы, мне вставляют палки в колеса... транспортные средства! Наконец автобус дотащился до Кембридж-серкус, и я, по очень подробному описанию дома, где надлежало свершиться величайшему событию моей жизни, сразу же опознал это ничем не примечательное здание. Мы приблизились к этому судьбоносному месту, снова застряли и - я незамедлительно использовал возможность выпрыгнуть из автобуса прямо напротив дома.

Я остановился, чтоб подхватить с земли чемоданчик, и - не мог удержаться! - бросил восхищенный взгляд на окна первого этажа. Скоро, очень скоро в одной из этих комнат я стану счастливым супругом.

Окна оказались прямо у меня перед глазами, и через стекло я отлично видел происходящее внутри. Еще бы - ведь я находился всего лишь в нескольких метрах!

Помню, показалось смутно, что мой автобус уезжает - странно, пробка осталась, где была. Заметил это, как сквозь дымку, - заметил, погруженный в иное пространство.

Рука, судорожно стиснувшая ручку чемодана. Взгляд, пересылающий в сознание картины. Картины происходящего в этой комнате на первом этаже.

То, что передо мною - окна именно нужной мне комнаты, стало ясно сразу же. Даже и не смогу объяснить, как я догадался, - ведь в эти считанные минуты я еще не видел ЕЕ.

Было ощущение, что я нахожусь в театре, - и вот, значит, справа на сцене располагался уставленный цветами стол. За цветами, полускрытые, регистрационные книги и маленький регистратор в полосатом костюме. А еще в комнате имелись люди, лениво фланирующие взад и вперед. Фланировали трое. Четвертая - неправдоподобная женщина с окладистой бородой - восседала на стуле у окна. Один из мужчин, я заметил, наклонившись, заговорил с нею. Человек с самой, наверное, длиной шеей на свете - такой, что стоячий его воротничок был длинною с добрую трость, выше которой неловко торчала крошечная смешная птичья головка. Оставшихся двоих джентльменов, блуждавших туда-сюда, трудно даже и описать. Один - лысый как колено, с лицом и черепом, темно-синими от сплошной татуировки, с золотыми зубами, горевшими во рту подобно пламени. Другой - стройный, элегантный юноша. Сначала он показался мне вполне обычным... сначала. Пока в какой-то миг не приблизился к окну. Пока не выяснилось, что вместо кисти левой руки из его отглаженной манжеты торчит козье копыто.

И вот тогда-то все и случилось. Совершенно внезапно. Отворилась дверь. Головы всех присутствующих повернулись в одном направлении. Мгновение - и в комнату собачьей трусцой вбежало нечто.

Только это была не собака. Совсем не собака. Это создание передвигалось вертикально. С первого взгляда я принял ее за большую заводную куклу, так мало возвышалась она над полом. Лица я еще не различал... но что поразило меня сразу же - так то длиннющий атласный шлейф, волочившийся за нею по ковру.

Создание остановилось у захлебывающегося цветами стола - и начались улыбочки, и жесты, и вежливые поклоны, - а потом человек с самой длинной в мире шеей выдвинул в центр комнаты высокий табурет и с помощью юноши с козлиным копытом водрузил на него тварь в белом, расправил тщательно фалды атласного платья, спадающего до земли, - так, что не возникало и тени сомнения: у регистрационного стола горделиво стоит высокая женщина.

Я все еще не видел ее лица - но теперь это было уже не важно. Я и так знал, каким оно будет, это лицо. К горлу подхлестнула тошнота - и я безвольно сполз на скамейку, сжимая виски ладонями.

Не помню, в какой автобус я вскочил. Не помню, когда он тронулся с места. Не помню, сколько я ехал, все дальше и дальше, - пока мне не сказали, что это - конечная остановка, что мне надо сесть в другой автобус, идущий в обратном направлении, и ехать назад. И вот тогда невнятное, смутное облегчение стало целительным бальзамом проливаться на мою душевную рану. Этот автобус привез меня к дверям дома, родного дома ох, как же теперь я рвался туда! Но сильнее, много сильнее облегчения был СТРАХ. Оставалось одно - молиться. Господи, только бы снова не застрять на Кембридж-серкус!

Я сжался на сиденье. Я боялся снова увидеть ту, которую бросил. Нет, не я обманул ее - она меня, но брошена-то все равно она!

Автобус подкатывает к Кембридж-серкус, и я напряженно вглядываюсь в полутьму. Как раз рядом с этим проклятым домом - фонарь. В конторе темно. Автобус едет дальше, я оглядываюсь, замечаю людей, стоящих под фонарем, и - сердце в груди обрывается...

Они стоят там, сплоченные, точно слившиеся в единое целое. Стояли так, словно с места не сойдут, пока не свершат правосудие. Они. Эти пятеро. Я видел их - сколько? Секунду? И запомню эту секунду навеки. Освещенные фонарем фигуры. Длинношеий со смешной птичьей головкой, с острым, стеклянным блеском в прозрачных глазах. Лысый маленький человек, татуированный лоб - набычен, на синеве узоров - желтоватые отсветы. Стройный юноша в изящной, небрежной позе, на тонком лице - оскал такой ненависти, что и вспомнить жутко, руки - глубоко в карманах, но контуры копыта проступают сквозь ткань. Чуть впереди - бородатая женщина, гигантская глыба зла, и в ее огромной тени, в последние доли мгновения, когда автобус уже уносил меня в безопасность, я в последний раз увидел большую светловолосую голову - низко-низко, у самой земли.

Голову, которая в вечернем сумраке казалась странным бледным шаром с намалеванным алым ртом, изогнутым в сатанинскую злобную ухмылку - ухмылку даже не человека, но дикого зверя.

Пятеро остались далеко позади, остались под фонарем, как нелепые восковые фигуры, как ночной кошмар, время шло, автобус ехал - а я все видел их. Так, словно они стояли в автобусе. Стояли у меня перед глазами. И сейчас стоят.

Я добрался домой, рухнул на кровать и зарыдал. Мать с отцом, должно быть, очень хотели узнать - почему, но не спросили ни о чем. Так до сих пор и поспрашивают.

Я помню тот вечер. Время после ужина. Шесть лет назад. Я сижу в своем собственном удобном кресле, на шоколадном знакомом ковре. Я помню, с какой мучительной нежностью смотрел я на жилет отца, обсыпанный пеплом, на милые встрепанные усы, на щемящие душу скошенные каблуки материнских туфель. Тот вечер - и я осознавал, как отчаянно люблю все это, как не мыслю без этого своего существования.

С тех пор я вообще не выхожу из дома. Кажется, для меня так лучше...

Я считаю, что рассказ прелестен. Ставлю семь с плюсом))

 


Поэзия. Открытие...

Сны

1

К вечеру поутихло. Паутину
перистых утянуло. Перестало
бить и охать. На западе получилось
несколько и не стало.

Не горячо. Не холодно. Нежно. Почти не слышно.
Не склоняя молча почти не напрягая память
тех, у кого это вошло в норму и снова вышло
просто, как облизать подветренный палец –

крепко усопших, сладко почивших
в позе эмбриона, Камы или комы,
тихо сопящих, в сон проскочивших
сквозь непрерывный вой насекомых.

Видимо темно и неизвестно,
швы или извилисты, или из листвы –
вылазки, выползки, поиски места,
выполоски света или сны,

или снизу с них с миру по нитке
ссучивается петля,
или сверху медленно, длинно снится
долгая, вязкая, густая спля.

2

СНиП. Шнапс. Снурре.
Сноп снов. Снусмумрик.
С нас вымрик.
Сонм. Сумрак.
Самый сон – кого?
Сямисен и кото.
Происки Кокто.
Поиски траченного временем Годо.
Слабый пруст девушек в цвету
по ту
сторону савана.
s`est tout
очень славно:
смерть Бобо.
Сумерки бобов:
сям и там
усики снов и снов
тонки липки
и хлипки их лапки
и длинны цепки
свисают
и с них брегет
и стикает
и все стихает
и все не светает.

3

Снос
из сна в сон, из сна в сон,
и снова, снова
сны во снах, сны во снах –
во-первых.
А во вторых (снах) –
сноски на сны (первые),
целые списки сносок,
как связки спелых сосисок,
в связи со ссылками на сноски
в перекрестных снах
и соосных снах,
и во снах,
заблудившихся в трех соснах
сна в сне.

А нас нет.
Нет нас во снах,
нет даже сносок на нас,
даже ссылок.
Некрасиво.
Но сны-то в нас,
а нас-то нет.
Нет нас и не настанет.
И, выходит, нас
заменить некем.
Некем выходит
и заменяет.
И за меня Некем,
за меня выходит
далеко
в следующий сон...

4

Следующий сон:
SOS! SOS! SOS!
Атас!
На нас
в тумане
наткнулся трансатлантический айсберг
«Титаник».
У него семь восьмых –
сон во сне,
где еще одна восьмая –
мы не знаем:
видимость ноль
туман, ночь,
бьет моль,
шторм
и еще Бог весть что.
Имеем пробоину ниже фатерлинии.
Стриндберги не выдерживают,
лопаются переборхесы,
пожар в мышином отделении,
есть жертвы в каюк-компании.
Пассажиры в панике.
Юнги в коллективном бессознательном состоянии.
Матрасы все мокрые и полосатые,
качают помпой,
но трюмо уже по пояс.
Либидку снесло за борт.
Идем Е2-Е2, теряем ход,
съезжаем на пять клеточек вниз,
ложимся на правый Бог.
Сильно клонит ко сну,
идем ко дну,
в сон, в сон, в сон.
Всем, всем, всем!
Наши координаты:
десять градусов ниже пояса видимо ноля,
двадцать минут третьего пополуночи,
тридцать секунд до взрыва котелка.
Всем, всем, всем!
SOS! SOS! SOS!
Alas!..

5

Так давайте – приснимся,
приснимемся на память
все вместе, живые еще.
И – вы же еще живые,
и мы же тоже
как живые все
вышли,
как наяву,
присно,
прекрасно
вышли.
И остались там так,
как живые.

6

Но не выжили.

В. Строчков

В. Гандельсман

Домой, домой, домой,
с Крестовского съезжая
моста, я вздрогнул: Боже мой,
какая жизнь простая,

как все проявлено: торчат
деревья, трубы,
и мокрый снег летит, и спят
в снегу гребные клубы,

и все молчит, срезаясь за
стекло косым квадратом,
то набегая, то сквозя,
то волочась закатом,

а там, средь серых плоскостей,
смиряются, смиряют,
хоронят, любят, ждут гостей,
живут и умирают,

и надо двери отворить,
и надо чаю заварить.

Вот журавли

Вот журавли летят полоской алой
Куда-то там встревоженно маня
И в их строю есть промежуток малый
Возможно это место для меня

Чтобы лететь, лететь к последней цели
И только там опомниться вдали:
Куда ж мы это к черту залетели?
Какие ж это к черту журавли?!

  Пригов

Ответ: Поэзия. Открытие...

Спасибо :)
Редактора, я думаю наоборот, надо законсперировать окончательно, чтоб вообще никто ни о чем не догадался))

Извините, я про молодого человека не поняла. Кто это? Блин, я только что читала про "слишком человеческое" на другом ресурсе, но там не про мальчика... 8-/

та же

Тот, что у Пика чуть не женился на ведьме. Не любил людей - вот и встретился с не-людьми.
Почему-то интересно, "коллеги" его невесты - изначально нечистая сила или бывшие ее женихи? И зачем им золото, ведь у них все есть? Наверно, просто хотели, чтобы он заврался и проворовался (грехи, как-никак). Единственная их "работа" - ввести человека в грех. Как и в "Фаусте" Гете.

Ответ: Поэзия. Открытие...

ах, Вы про рассказик Пика. Как это я забыла про Пика. Просто я вчера совсем про кинематограф думала, не про Пика. Не знаю, куда делся Ваш вопрос, я только свои реплики удаляла, извиняюсь.

да-да, рассказик определенно отдает серой))
Коллеги. Почему-то в первый раз когда читала, мне показалось, что это ее семья:) Н-нет, "бывших женихов" у этой компании не бывает, да? Тут уж или пан или пропал навеки. Ну эти друзья - это такие изначальные да специальные люди, без которых инициация женихов была бы недействительна, типа свита воланда, коллеги одним словом:)
Золото. Да они особо не хотят ничего, не настаивают. Сам подсел, сам принес, сам жениться приехал. Она только головой махает - гут, правильной дорогой идешь, товарищ жених. Вот и вся работенка:)

Фауста по делу вспомнили. Поддерживаю!

Вот-вот!

Самое интересное, что Мефистофель вроде тоже ничего плохого не делает, Фауст все делает сам - а между тем нет такого греха, которого бы он не совершил. И как он мог бы все объяснить? Дьявол попутал?
Очаровательная способность. Однажды мне даже в учебнике литературы попалось о Мефистофеле: "Добрый малый". Мол, и неприятную правду может сказать... Ну да, он может говорить и правду, только для того, чтобы еще больше запутать.

Ответ: Поэзия. Открытие...

В память, как в глубину
с пирса ныряешь, но
о собственную вину,
как головой о дно,
ударишься и – темно.

Все занесло песком.
Лишь видится вдалеке
ангел на дне морском
с веткой коралла в руке.

/Б. Херсонский/

***
Вечер с красным вином в нигде.
Автопортрет в проточной воде.

Поднимешь глаза - и мелкой волной
смывается все, что было тобой.

Усталый и толстый остался на дне;
он стал водяным - и доволен вполне.

А кто-то шарахнул по мокрым мосткам
летучею рыбой к ночным облакам.

/Е. Рейн/

Ответ: Поэзия. Открытие...

Рейн +

СОЧЕЛЬНИК В

СОЧЕЛЬНИК В ЛИВАДИИ

Орган ливадийский, берущий у моря взаймы
гудение раковин, шорох, волнение, шум,
заблудших избавит на час от тюрьмы и сумы,
даря утешенье взамен растранжиренных сумм.

Светильник горит, и на елке — цветные огни.
В сочельник, у края земли, — нужно слушать орган.
С трубою труба говорит, значит, мы не одни.
И пальцем слюнявым листает листы Иоганн.

И, вторящий Баху, возносит из бездны слова
Франц Шуберт безумный — Святую Марию зовет.
И коль со слезою роняет печаль голова,
то правду тебе говорили про “вечный живот”.

Девчонка играет, убрав на затылок пучок
излишних волос; и жужжит в судьбоносной трубе
поломанный клапан — живой громовержец-жучок,
но он — не помеха молитве, товарищ в мольбе.

Ни смирны, ни ладана, Господи, нет — у меня,
да — кроме любви — за душою и нет ничего…
Сосна италийская тает в окошке, маня
в безснежье, в теплынь, в торжество волшебства,
в Рождество.

Сюда мы входили, когда еще было светло,
а вышли под небо, когда уже стала звезда.
Кто к счастью стремился, тому, говорят, и свезло.
Охрипшие трубы. Так счастье вздыхает, да-да.
С. Минаков

Ответ: Поэзия. Открытие...

Я неспешно шёл домой спускаясь с ближнего холма погожим днём под сенью
Грушевого цвета прямо-таки неистово брызжущего тут у нас из почек каждую весну
Когда из-за угла с песней вывернул молодой человек нет скорее со слегка модулированными выкриками
Впрочем разобрать я почти ничего не мог и подумал это потому что он чёрный и говорит как чёрный
Но мне было неважно песня была я бы сказал заводная и мне нравилось что он сам симпатичный такой крепыш
Широкие штаны и остальное в том же духе и самоуверенность бьёт через край и выплёскивается в пение
Шли мы в одну сторону и оказались совсем рядом когда он меня заметил и «Большой»
Он прокричал-пропел «Большой» и я подумал как забавно что мой рост попал к нему в песню
Так что я улыбнулся но у молодого человека на лице не отразилось ничего он в сущности смотрел нарочно в сторону
И песня изменилась «Нет я не славный парень» он твердил речитативом «Нет нет нет я не славный парень»
Никакой угрозы он не собирался напугать меня но он хотел чтобы я твёрдо понял
Что если я своей улыбкой подразумевал что между нами что-то есть какое-то согласие то это надо выбросить из головы
Вот и всё и не случилось ничего и его песня снова стала неразборчивой к тому же он пришёл
Куда и шёл к дому где его поджидала на веранде девушка со множеством косичек вот и всё
Никто ничего не видел никто ничего не слышал все незаданные неотвеченные вопросы остались где и были
Я было подумал напеть в ответ «И я не славный парень тоже» но не нашёлся с мотивом
И ведь я же этого и не имел в виду а он бы не поверил так что оба мы знали как обстоят дела
Вот такой у нас вышел дуэт такое мы составили уравнение такой скрепили договор к какому были приговорены
Порой чувствуешь даже когда никого нет рядом что кто-то или что-то смотрит на тебя и слушает
Кто-то кто всё вернёт назад переделает исправит хотя никто ничего не видел никто ничего не слышал никого там не было

/Ч. К. Уильямс/


Доставай, дорогая, подствольники,
пойдем постреляем...

Жак Рубо

Я принадлежу пальцу ударяющему клавишу
                                             ля ткани  плащу  розетке
для меда моим мокасинам меху шмеля я принадлежу
                                              броской голубизне окна
я принадлежу всему  нет не вчера огню
                                                  а завтра ногтю  всему
одновременно я обладаю этой властью она
                                                   не в том что я что-то
могу нет в том что я есмь что я принадлежу
как я говорил  есть пепел которым я не являюсь
                                                                         колеса
которые я не вращал  квадраты которым
                                                         я не служил углом
как я говорил есть глаза сквозь которые
                                               я не смотрел толпы без
меня бросались на камни  истины без меня
                                         нащупали край своих оков

 ***
Сюиты для виолончели соло

из вара времени вырван голос
не голос линия длины набросок
вслепую взятый чувства отголосок
чтоб воздуха пространство раскололось

на белых нотах дня твердит без речи
на черных нотах ночи лезет выше
одновременно он и сад и ниша
веков иззябших голос человечий

твердит в моем нутре могила мрак
скользит под сумерками остье пуха
смола скользит скользит и плачет жак

я был как мрак в смолу вошедший глухо
за голосом еще один молит-
ва тень зам’ок которым я закрыт

(перевод А. Парина)

 

Досье на автора

Владимир Гандельсман

Техника расставанья

1. Надо отладить технику расставанья,
тянущегося от живота до горла,
где глухонемая птица повествованья
машет крыльями голо.
И когда слетает внезапная птица эта
на кормушку сердца, минуя мозг твой,
выставляй знак запрета,
отгоняя глухонемую в её край заморский.

2. Расставанье — окна любви и сетованья.
Приглуши песню жалости об одиноком,
чтобы поезд дальнего следования
стал сплошной полосой без окон,
чтобы просто существовал как данность,
не обнаруживая смысла, не жаля.
Стой на полосе отчуждения, отчуждаясь,
пока не скрылись из вида его детали.
Пусть выгорают цвета дорогой палитры
и замолкают всё бережней и безбрежней
шатуны, рычаги, фонари, цилиндры,
дымовые трубы и золотниковые стержни.

3. Когда собирается вроде тучи
тяжёлая мысль, угрожая
припадком падучей,
и гиблого ждёт урожая,
когда шевеление её близко,
и тени выходят из ниши,
и ласточки низко
хлопочут, ныряя под крыши,
я строю привычную оборону
из кавалерии лёгких
залётных (лишь трону —
взовьются), от горя далёких,
я быстро по дому иду со спичкой,
и вот уже свечи пылают,
и страх мой привычка
лечебной пыльцой опыляет.

отсюда

Ответ: Поэзия. Открытие...

Жестокий взгляд. Но, кажется, довольно верный. Хотя слишком напоминает рассуждение, имхо )

Ответ: Поэзия. Открытие...

Конечно ) Да, в польском другой ритм - за счет фиксированных ударений. Мне из поляков по прежнему ближе всех Тувим, но и Херберт тоже неплох.

Ответ: Поэзия. Открытие...

Спасибо за Херберта. Хотя если уж заговорили о предпочтениях, мне из поляков ближе всего Лесьмян.
Но Херберт, так Херберт...

Тамариск

я описывал битвы
корабли бастионы
героев резавших и рубивших
героев зарезанных и зарубленных
забыл я лишь об одном

я описывал бури морские
рушащиеся башни
полыхающие хлеба
развороченные холмы
забыл я лишь об одном
о тамариске

ведь когда лежит
человек пронзенный копьем
и уста его раны
смыкаются плотно
он не видит
ни моря
ни дома
ни друга
видит
рядом с собой
тамариск

он возносится
на самую верхнюю
веточку тамариска
выше этих листочков
тонких как птичьи перья

и пытается
улететь на небо
без крыльев
без крови
без мысли
без --

(пер. В. Британишского)

P.S. Если вдруг кому понадобится, у меня есть порядка 30 стихов Херберта в переводе Британишского (из двухтомника "Польские поэты 20-го века), в том числе и его "Возвращение проконсула"

и еще Херберт

КЛАССИК
  Огромное деревянное ухо заткнуто ватой и цитатами Цицерона. Великолепный стилист - говорят о нем все окружающие. Никто уже теперь не умеет сочинять такие длинные фразы. К тому же, такая эрудиция. Даже камни читает. Но никогда не догадается, что прожилки мрамора в термах Диоклетиана - это лопнувшие кровеносные сосуды рабов из каменоломен.

(пер. Британишского)

Ответ: Поэзия. Открытие...

Здорово! Ирра, а Герберта - может сделать нормально страницами? Он, правда, очень хорош! И насчет Лесьмяна - тоже стоит подумать!

inkling

inkling wrote:
Здорово! Ирра, а Герберта - может сделать нормально страницами? Он, правда, очень хорош! И насчет Лесьмяна - тоже стоит подумать!

К почину бы присоединилась. :)

Ответ: Поэзия. Открытие...

Я поняла ) Хорошо )