Бродский нонстоп

Из поэмы-мистерии "Шествие"

Вот пешеход по городу кружит,
И снегопад вдоль окон мельтешит,
Читатель мой, как заболтались мы,
Глядишь - и не заметили зимы.
Пустеть домам и улицам пустеть,
Деревьям, не успевшим облететь,
Теперь дрожать, чернеть на холоду,
Страдать у перекрестков на виду;
А мы уже торопимся, живем
При полумраке, полумрак жуем,
Не отличая полночь от зари,
И целый день не гаснут фонари,
И солнце багровеет в небесах,
И все, кто мог, уехали давно.
По вечерам мы ломимся в кино,
Но выходя - мы снова в лапах вьюг.
И птицы унеслись на юг,
И голоса их в Грузии слышны;
Одни вороны северу верны,
И в парках, на бульварах городских
Теперь мы замечаем только их,
И снова отражается в глазах
Их каркающий крестик в небесах,
И снежный город холоден и чист,
Как флейты Крысолова свист.


Ответ: Бродский нонстоп

Последние два двустишия - чудо по точности образа.

Ответ: Бродский нонстоп

Да, и мне понравились именно эти строки.

Ответ: Бродский нонстоп

Они окатывают, как ледяной душ ) И даже то, что городские вороны, став "крестиками" в небе, превратились невзначай в кладбищенских воронов - совершенно незаметно. Трансформация плавная и естественная. В первой части, имхо, есть совершенно лишние прозаизмы биографического характера. Но вот этот свист ветра-флейты и черные крестики, парящие в небе - совершенно настоящие и поэтические.

 Бродский -

 Бродский - жесть. Сейчас таких в школе не учат. Ну, по крайней мере у нас не учат.

Бродский нонстоп

 

     Кажинный раз на этом самом месте
     я вспоминаю о своей невесте.
     Вхожу в шалман, заказываю двести.
 
     Река бежит у ног моих, зараза.
     Я говорю ей мысленно: бежи.
     В глазу -- слеза. Но вижу краем глаза
     Литейный мост и силуэт баржи.
 
     Моя невеста полюбила друга.
     Я как узнал, то чуть их не убил.
     Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
     что выдержал характер. Правда, пил.
 
     Я пил как рыба. Если б с комбината
     не выгнали, то сгнил бы на корню.
     Когда я вижу будку автомата,
     то я вхожу и иногда звоню.
 
     Подходит друг, и мы базлаем с другом.
     Он говорит мне: Как ты, Иванов?
     А как я? Я молчу. И он с испугом
     Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.
 
     Их мог бы сделать я ей. Но на деле
     их сделал он. И точка, и тире.
     И я кричу в ответ: На той неделе.
     Но той недели нет в календаре.
 
     Рука, где я держу теперь полбанки,
     сжимала ей сквозь платье буфера.
     И прочее. В углу на оттоманке.
     Такое впечатленье, что вчера.
 
     Мослы, переполняющие брюки,
     валялись на кровати, все в шерсти.
     И горло хочет громко крикнуть: Суки!
     Но почему-то говорит: Прости.
 
     За что? Кого? Когда я слышу чаек,
     то резкий крик меня бросает в дрожь.
     Такой же звук, когда она кончает,
     хотя потом еще мычит: Не трожь.
 
     Я знал ее такой, а раньше -- целой.
     Но жизнь летит, забыв про тормоза.
     И я возьму еще бутылку белой.
     Она на цвет как у нее глаза.
Ответ: Бродский нонстоп

Пьяцца Маттеи

 

     Я пил из этого фонтана
     в ущелье Рима.
     Теперь, не замочив кафтана,
     канаю мимо.
     Моя подружка Микелина
     в порядке штрафа
     мне предпочла кормить павлина
     в именьи графа.

        II

     Граф, в сущности, совсем не мерзок:
     он сед и строен.
     Я был с ним по-российски дерзок,
     он был расстроен.
     Но что трагедия, измена
     для славянина,
     то ерунда для джентльмена
     и дворянина.

        III

     Граф выиграл, до клубнички лаком,
     в игре без правил.
     Он ставит Микелину раком,
     как прежде ставил.
     Я тоже, впрочем, не в накладе:
     и в Риме тоже
     теперь есть место крикнуть "Бляди!",
     вздохнуть "О Боже".

        IV

     Не смешивает пахарь с пашней
     плодов плачевных.
     Потери, точно скот домашний,
     блюдет кочевник.
     Чем был бы Рим иначе? гидом,
     толпой музея,
     автобусом, отелем, видом
     Терм, Колизея.

        V

     А так он -- место грусти, выи,
     склоненной в баре,
     и двери, запертой на виа
     дельи Фунари.
     Сидишь, обдумывая строчку,
     и, пригорюнясь,
     глядишь в невидимую точку:
     почти что юность.

        VI

     Как возвышает это дело!
     Как в миг печали
     все забываешь: юбку, тело,
     где, как кончали.
     Пусть ты последняя рванина,
     пыль под забором,
     на джентльмена, дворянина
     кладешь с прибором.

        VII

     Нет, я вам доложу, утрата,
     завал, непруха
     из вас творят аристократа
     хотя бы духа.
     Забудем о дешевом графе!
     Заломим брови!
     Поддать мы в миг печали вправе
     хоть с принцем крови!

        VIII

     Зима. Звенит хрусталь фонтана.
     Цвет неба -- синий.
     Подсчитывает трамонтана
     иголки пиний.
     Что год от февраля отрезал,
     он дрожью роздал,
     и кутается в тогу цезарь
     (верней, апостол).

        IX

     В морозном воздухе, на редкость
     прозрачном, око,
     невольно наводясь на резкость,
     глядит далеко --
     на Север, где в чаду и в дыме
     кует червонцы
     Европа мрачная. Я -- в Риме,
     где светит солнце!

        X

     Я, пасынок державы дикой
     с разбитой мордой,
     другой, не менее великой
     приемыш гордый, --
     я счастлив в этой колыбели
     Муз, Права, Граций,
     где Назо и Вергилий пели,
     вещал Гораций.

        XI

     Попробуем же отстраниться,
     взять век в кавычки.
     Быть может, и в мои страницы
     как в их таблички,
     кириллицею не побрезгав
     и без ущерба
     для зренья, главная из Резвых
     взглянет -- Эвтерпа.

        XII

     Не в драчке, я считаю, счастье
     в чертоге царском,
     но в том, чтоб, обручив запястье
     с котлом швейцарским,
     остаток плоти терракоте
     подвергнуть, сини,
     исколотой Буонаротти
     и Борромини.

        XIII

     Спасибо, Парки, Провиденье,
     ты, друг-издатель,
     за перечисленные деньги.
     Сего податель
     векам грядущим в назиданье
     пьет чоколатта
     кон панна в центре мирозданья
     и циферблата!

        XIV

     С холма, где говорил октавой
     порой иною
     Тасс, созерцаю величавый
     вид. Предо мною --
     не купола, не черепица
     со Св. Отцами:
     то -- мир вскормившая волчица
     спит вверх сосцами!

        XV

     И в логове ее я -- дома!
     Мой рот оскален
     от радости: ему знакома
     судьба развалин.
     Огрызок цезаря, атлета,
     певца тем паче
     есть вариант автопортрета.
     Скажу иначе:

        XVI

     усталый раб -- из той породы,
     что зрим все чаще --
     под занавес глотнул свободы.
     Она послаще
     любви, привязанности, веры
     (креста, овала),
     поскольку и до нашей эры
     существовала.

        XVII

     Ей свойственно, к тому ж, упрямство.
     Покуда Время
     не поглупеет как Пространство
     (что вряд ли), семя
     свободы в злом чертополохе,
     в любом пейзаже
     даст из удушливой эпохи
     побег. И даже

        XVIII

     сорвись все звезды с небосвода,
     исчезни местность,
     все ж не оставлена свобода,
     чья дочь -- словесность.
     Она, пока есть в горле влага,
     не без приюта.
     Скрипи, перо. Черней, бумага.
     Лети, минута.

Ответ: Бродский нонстоп

Хорошо что вы его сюда выложили, так обсуждать легче будет :)

Ответ: Бродский нонстоп

Ну, это такая (лично для меня) настроенческая вещь, что я не уверена, хочу ли я обсуждать его публично и полностью )) Просто в нем есть очень "программные" моменты с точки зрения построения образов от эмпирики к символу. А вот остальное я бы предпочла оставить при себе )))

Ответ: Бродский нонстоп

не знаю, что у Вас за настроение....а я сейчас этот стих прочитала совершенно как впервые!!!
мама, Бродский неисчерпаемый!!!!! (пардон за пафос и спасибо за подаренную эмоцию:)

Ответ: Бродский нонстоп

У меня - вот именно такое! )) Отчаянное и немного хулиганское на фоне вечности.

Ответ: Бродский нонстоп

Итак - благодарим Микелину за удачный случай для Бродского обратиться к вечности :)

Ответ: Бродский нонстоп

Да!)) Как раз вот это ощущение очень трудно передать словами. Здесь такая особая, сложная интонация в каждой строчке, смесь противоположностей: досада, ущемленное самолюбие, подлинная страсть, самоирония, восторг от собственной способности так чувствовать (почти что юность!), ощущение "свободного падения", и много чего еще. А все, видите ли, потому что... ))

угу. понятно. а

угу. понятно.
а я вчера ну прям ахнула, знаете, от задорной легкости этого стиха. Вот, думаю, ка-акие строчки поперли, стоило только "бровь заломить"! :)
Я раньше именно что сложней и тяжелей прочитывала этот стих. А сейчас увидела только восторг Бродского от подвернувшегося шикарного случая еще раз сказать нечто своё архиважное и удовольствие от того, как хорошо, легко получилось сказать это в Риме.

Ответ: Бродский нонстоп

Да, вот именно это самое! Восторг с "заломом брови"! И - "с прибором"! ) Меня он тоже захватил. И еще: графичность, осязаемость стиха. Чего стоит питие шоколада "в центре мирозданья и циферблата"! А трамонтана, подсчитывающая иголки пиний! А волчица, спящая вверх сосками! А "ущелье Рима"! Вот это и есть "почти что юность"!

Ответ: Бродский нонстоп

О! это все гениально!!!
\почти что юность"!\ дурачок, сам себя приласкал немного. и так понятно, что не протух))

Ответ: Бродский нонстоп

ВОТ! Пушкин тоже гений))

И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута - и стихи свободно потекут.


Ответ: Бродский нонстоп

Нет, по мне - здесь другое. Только в юности страдание бывает таким сладким. Им упиваешься, вне зависимости от повода, сам этого повода ищешь. Оно еще ново и свежо. Зрелость уже знает, как это все неприятно и прозаично, и не спешит нарываться ))

Ответ: Бродский нонстоп

Ну, тут вообще реминисценция очевидна! Какой же поэт не говорит о себе и поэзии ) Но у Пушкина - чистая поэзия, а у Бродского здесь - поэзия во всех своих связках. В общем, подземные ручьи источника Гиппокрены ))

Ответ: Бродский нонстоп

Если уж так посмотреть, то "запертая дверь" - это вообще к Катуллу, а до него - к Тибуллу и Проперцию. Классический сюжет: жалорба влюбленного, умирающего от любви у запертой двери возлюбленной )

Ответ: Бродский нонстоп

да у Пушкина где-то тоже есть поэзия со связками, только я забыла, где.
------------------
ой, я ж не читала катула:) просто М уехала кормить павлина, Б поцеловал замок и пошел гулять :)
-----------
/ не спешит нарываться/ - может и не спешит, а все равно рад нарваться!

Не смешивает пахарь с пашней
     плодов плачевных.
А это Б о ком? О себе?
В смысле - теперь не юность, крохи приходится собирать?:)

Ответ: Бродский нонстоп

Нет, он еще и с графом виделся )) И тот был расстроен!
Нарваться, конечно, рад:
Но что трагедия, измена для славянина,
То ерунда для джентльмена и дворянина!
В этом же его преимущество перед всей мировой аристократией! )))
А насчет плодов - там дальше ответ:
Потери, словно скот домашний,
Блюдет кочевник.

Он такой же космополит здесь, как и первые христиане, рабы со всех краев Ойкумены. Кочевник, одним словом. Со всеми вытекающими: свобода + утрата.
Это пахарь (коренной житель) может просто выбросить неудавшийся плод и вырастить новый. Он - нет.

Ответ: Бродский нонстоп

\Это пахарь (коренной житель) может просто выбросить неудавшийся плод и вырастить новый. Он - нет.\ - Да, понятно, спасибо :)

ЦВЕТЫ

Цветы с их с ума сводящим принципом очертаний,
придающие воздуху за стеклом помятый
вид, с воспаленным “а”, выглядящим то гортанней,
то шепелявей, то просто выкрашенным помадой, —
цветы, что хватают вас за душу то жадно и откровенно,
то как блеклые губы, шепчущие “наверно”.

Чем ближе тело к земле, тем ему интересней,
как сделаны эти вещи, где из потусторонней
ткани они осторожно выкроены без лезвий —
чем бестелесней, тем, видно, одушевленней,
как вариант лица, свободного от гримасы
искренности, или звезды, отделавшейся от массы.

Они стоят перед нами выходцами оттуда,
где нет ничего опричь возможности воплотиться
безразлично во что — в каплю на дне сосуда,
в спички, в сигнал радиста, в клочок батиста,
в цветы; еще поглощенные памятью о “сезаме”,
смотрят они на нас невидящими глазами.

Цветы! Наконец вы дома. В вашем лишенном фальши
будущем, в пресном стекле пузатых
ваз, где впору краснеть, потому что дальше
только распад молекул по кличке запах,
или — белеть, шепча “пестик, тычинка, стебель”,
сводя с ума штукатурку, опережая мебель.
 

Ответ: Бродский нонстоп

да хороший

Ответ: Бродский нонстоп

\Расскажи мне как там Лондон\

  I

     Ноябрь. Светило, поднявшееся натощак,
     замирает на банке соды в стекле аптеки.
     Ветер находит преграду во всех вещах:
     в трубах, в деревьях, в движущемся человеке.
     Чайки бдят на оградах, что-то клюют жиды;
     неколесный транспорт ползет по Темзе,
     как по серой дороге, извивающейся без нужды.
     Томас Мор взирает на правый берег с тем же
     вожделением, что прежде, и напрягает мозг.
     Тусклый взгляд из себя прочней, чем железный мост
     принца Альберта; и, говоря по чести,
     это лучший способ покинуть Челси.

        II

     Бесконечная улица, делая резкий крюк,
     выбегает к реке, кончаясь железной стрелкой.
     Тело сыплет шаги на землю из мятых брюк,
     и деревья стоят, словно в очереди за мелкой
     осетриной волн; это все, на что
     Темза способна по части рыбы.
     Местный дождь затмевает трубу Агриппы.
     Человек, способный взглянуть на сто
     лет вперед, узреет побуревший портик,
     который вывеска "бар" не портит,
     вереницу барж, ансамбль водосточных флейт,
     автобус у галереи Тэйт.

        III

     Город Лондон прекрасен, особенно в дождь. Ни жесть
     для него не преграда, ни кепка или корона.
     Лишь у тех, кто зонты производит, есть
     в этом климате шансы захвата трона.
     Серым днем, когда вашей спины настичь
     даже тень не в силах и на исходе деньги,
     в городе, где, как ни темней кирпич,
     молоко будет вечно белеть на сырой ступеньке,
     можно, глядя в газету, столкнуться со
     статьей о прохожем, попавшим под колесо;
     и только найдя абзац о том, как скорбит родня,
     с облегченьем подумать: это не про меня.

        IV

     Эти слова мне диктовала не
     любовь и не Муза, но потерявший скорость
     звука пытливый, бесцветный голос;
     я отвечал, лежа лицом к стене.
     "Как ты жил в эти годы?" -- "Как буква "г" в "ого".
     "Опиши свои чувства". -- "Смущался дороговизне".
     "Что ты любишь на свете сильнее всего?" --
     "Реки и улицы -- длинные вещи жизни".
     "Вспоминаешь о прошлом?" -- "Помню, была зима.
     Я катался на санках, меня продуло".
     "Ты боишься смерти?" -- "Нет, это та же тьма;
     но, привыкнув к ней, не различишь в ней стула".

        V

     Воздух живет той жизнью, которой нам не дано
     уразуметь -- живет своей голубою,
     ветреной жизнью, начинаясь над головою
     и нигде не кончаясь. Взглянув в окно,
     видишь шпили и трубы, кровлю, ее свинец;
     это -- начало большого сырого мира,
     где мостовая, которая нас вскормила,
     собой представляет его конец
     преждевременный... Брезжит рассвет, проезжает почта.
     Больше не во что верить, опричь того, что
     покуда есть правый берег у Темзы, есть
     левый берег у Темзы. Это -- благая весть.

        VI

     Город Лондон прекрасен, в нем всюду идут часы.
     Сердце может только отстать от Большого Бена.
     Темза катится к морю, разбухшая, точно вена,
     и буксиры в Челси дерут басы.
     Город Лондон прекрасен. Если не ввысь, то вширь
     он раскинулся вниз по реке как нельзя безбрежней.
     И когда в нем спишь, номера телефонов прежней
     и бегущей жизни, слившись, дают цифирь
     астрономической масти. И палец, вращая диск
     зимней луны, обретает бесцветный писк
     "занято"; и этот звук во много
     раз неизбежней, чем голос Бога.


Лагуна        

Лагуна

        I

     Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
     толкуют в холле о муках крестных;
        пансион "Аккадемиа" вместе со
     всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
     телевизора; сунув гроссбух под локоть,
        клерк поворачивает колесо.

        II

     И восходит в свой номер на борт по трапу
     постоялец, несущий в кармане граппу,
        совершенный никто, человек в плаще,
     потерявший память, отчизну, сына;
     по горбу его плачет в лесах осина,
        если кто-то плачет о нем вообще.

        III

     Венецийских церквей, как сервизов чайных,
     слышен звон в коробке из-под случайных
        жизней. Бронзовый осьминог
     люстры в трельяже, заросшем ряской,
     лижет набрякший слезами, лаской,
        грязными снами сырой станок.

        IV

     Адриатика ночью восточным ветром
     канал наполняет, как ванну, с верхом,
        лодки качает, как люльки; фиш,
     а не вол в изголовьи встает ночами,
     и звезда морская в окне лучами
        штору шевелит, покуда спишь.

        V

     Так и будем жить, заливая мертвой
     водой стеклянной графина мокрый
        пламень граппы, кромсая леща, а не
     птицу-гуся, чтобы нас насытил
     предок хордовый Твой, Спаситель,
        зимней ночью в сырой стране.

        VI

     Рождество без снега, шаров и ели,
     у моря, стесненного картой в теле;
        створку моллюска пустив ко дну,
     пряча лицо, но спиной пленяя,
     Время выходит из волн, меняя
        стрелку на башне -- ее одну.

        VII

     Тонущий город, где твердый разум
     внезапно становится мокрым глазом,
        где сфинксов северных южный брат,
     знающий грамоте лев крылатый,
     книгу захлопнув, не крикнет "ратуй!",
        в плеске зеркал захлебнуться рад.

        VIII

     Гондолу бьет о гнилые сваи.
     Звук отрицает себя, слова и
        слух; а также державу ту,
     где руки тянутся хвойным лесом
     перед мелким, но хищным бесом
        и слюну леденит во рту.

        IX

     Скрестим же с левой, вобравшей когти,
     правую лапу, согнувши в локте;
        жест получим, похожий на
     молот в серпе, -- и, как чорт Солохе,
     храбро покажем его эпохе,
        принявшей образ дурного сна.

        X

     Тело в плаще обживает сферы,
     где у Софии, Надежды, Веры
        и Любви нет грядущего, но всегда
     есть настоящее, сколь бы горек
     не был вкус поцелуев эбре' и гоек,
        и города, где стопа следа

        XI

     не оставляет -- как челн на глади
     водной, любое пространство сзади,
        взятое в цифрах, сводя к нулю --
     не оставляет следов глубоких
     на площадях, как "прощай" широких,
        в улицах узких, как звук "люблю".

        XII

     Шпили, колонны, резьба, лепнина
     арок, мостов и дворцов; взгляни на-
        верх: увидишь улыбку льва
     на охваченной ветров, как платьем, башне,
     несокрушимой, как злак вне пашни,
        с поясом времени вместо рва.

        XIII

     Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым
     лицом, сравнимым во тьме со снятым
        с безымянного пальца кольцом, грызя
     ноготь, смотрит, объят покоем,
     в то "никуда", задержаться в коем
        мысли можно, зрачку -- нельзя.

        XIV

     Там, за нигде, за его пределом
     -- черным, бесцветным, возможно, белым --
        есть какая-то вещь, предмет.
     Может быть, тело. В эпоху тренья
     скорость света есть скорость зренья;
        даже тогда, когда света нет.

Ответ: Бродский нонстоп

Сумерки. Снег. Тишина. Весьма
тихо. Аполлон вернулся на Демос.
Сумерки, снег, наконец, сама
тишина - избавит меня, надеюсь,
от необходимости - прости за дерзость -
объяснять самый факт письма.

Праздники кончились - я не дам
соврать своим рифмам. Остатки влаги
замерзают. Небо белей бумаги
розовеет на западе, словно там
складывают смятые флаги,
разбирают лозунги по складам.

Эти строчки, в твои персты
попав (когда все в них уразумеешь
ты), побелеют, поскольку ты
на слово и на глаз не веришь.
И ты настолько порозовеешь,
насколько побелеют листы.

В общем, в словах моих новизны
хватит, чтоб не скучать сороке.
Пестроту июля, зелень весны
осень превращает в черные строки,
и зима читает ее упреки
и зачитывает до белизны.

Вот и метель, как в лесу игла,
гудит. От Бога и до порога
бело. Ни запятой, ни слога.
И это значит: ты все прочла.
Стряхивать хлопья опасно, строго
говоря, с твоего чела.

Нету - письма. Только крик сорок,
не понимающих дела почты.
Но белизна вообще залог
того, что под ней хоронится то, что
превратится впоследствии в почки, в точки,
в буйство зелени, в буквы строк.

Пусть не бессмертие - перегной
вберет меня. Разница только в поле
сих существительных. В нем тем боле
нет преимущества передо мной.
Радуюсь, встретив сороку в поле,
как завидевший берег Ной.

Так утешает язык певца,
превосходя самоё природу,
свои окончания без конца
по падежу, по числу, по роду
меняя, Бог знает кому в угоду,
глядя в воду глазами пловца.

1966