Лучшие эротические сцены

Лучшие эротические сцены

элемены порнографии допустимы с учетом размещения темы на форуме Художественная литература


"Тогда, как

"Тогда, как мальчик, как гвардеец, он схватил ее ладони в свои и повлек за собою. Леночка сделала изумление, и глаза ее стали как сливы. Она была хитра и предалась на волю случая, ничего, ничего не понимая. Она с удивлением дала накинуть на себя салоп и только в карете сказала Грибоедову, глядя на него все теми же невинными сливами:
- Vous etes fou. Das ist unmoglich. [Сумасшедший. Это невозможно. (фр. нем.]
Это было moglich. Фаддей был бескорыстный друг, он никогда не подавал виду. Это было чем-то вроде восточного гостеприимства.
- Lenchen, - сказал Грибоедов и потянулся к ней, - у вас болит голова, вам стало дурно, я везу вас домой.
На улице была ломкая, льдистая грязь. Колеса рассекали ее быстро и ровно, как в дни его молодости.
В дом они вошли крадучись, и теперь уж Леночка им предводительствовала. Прижимая палец к губам в длинном коридоре, чтобы не выскочила тетка, Танта, исполнявшая при Фаддее роль тещи. Она невзначай открыла дверь в кабинет и посмотрела. Грибоедов вошел в кабинет, Леночка опустилась на диван, сливы ее блестели. Она сказала:
- Das ist unmoglich.
Любовь была зла, повторяема, механична, пока смех не раздул ноздри, и он засмеялся.
Высшая власть и высший порядок были на земле.
Власть принадлежала ему.
Он тупым железом входил в тучную землю, прорезал Кавказ, Закавказье, вдвигался клином в Персию.
Вот он ее завоевывал, землю, медленно и упорно, входя в детали.
И наступило такое время, что все уже было нипочем.
Чего там! Не свист дыхания, а разбойничий свист стоял во всем мире.
Он догуливал остатки Стенькой Разиным, были налеты на землю, последние грабежи, все короче и глубже.
Какая злость обрабатывала мир.
И наступило полное равновесие - младенческая Азия дышала рядом. Легкий смех стоял у него на губах.
Зеленые занавески Фаддея были прекрасны."

Тынянов, "Смерть Вазир-МУхтара"

Ответ: Лучшие эротические сцены

Это порнофилия )

Ответ: Лучшие эротические сцены

Уж нимфа не нравилась больше.
       Ночи, однако, в постели он с ней проводил поневоле
 В гроте глубоком ее, - нежелавший с желавшею страстно.
, хладный 
 Сердцем к богине, с ней ночи свои он делил принужденно
  В гроте глубоком, желанью ее непокорный желаньем.

Ответ: Лучшие эротические сцены

Бедолага ) Пенелопа, что же вы так суровы! Хотя...

Ответ: Лучшие эротические сцены

Ну не мне переживать, что  там все так сложилось, учитывая фигуранта 

[...] Наташа

[...] Наташа уткнулась в подушку и заснула. Свечин стал раздеваться, насвистывая. Он снял с себя рубашку, стал медленно расшнуровывать ботинки.
- Пусть она уснет покрепче.
Снял ботинки, поставил их аккуратно у кровати. Зажал ей рот рукой, она силилась сбросить его с себя, но не могла. Сквозь руку она плакала и видела свет лампы. Он сел на краю постели отдышаться. Наташа подняла свою голову, потрогала грудь, посмотрела на его спину, откинулась и заплакала. Он повернулся, радостно похлопал ее и сказал:
- Не все ли равно - рано или поздно

/К. Вагинов. Козлиная песнь/

Чапаев и Пустота

 … целуя  меня, Анна скорее целовала того никогда не существовавшего  человека,  который  стоял за поразившими ее стихами; откуда  ей было знать,  что и сам я,  когда писал  эту  книгу, тоже

мучительно искал его, с каждым новым стихотворением убеждаясь, что найти его
невозможно,  потому  что его нет нигде.  Слова, оставляемые  им, были просто
подделкой и  походили  на выбитые  рабами в  граните следы ступней, которыми
жители Вавилона доказывали  реальность сошествия на землю какого-то древнего
божества. Но, в сущности, разве не именно так божество и сходит на землю?
     Последняя мысль  относилась уже к Анне.  Я чувствовал нежное касание ее
подрагивающего  языка;  ее глаза между  полусомкнутыми  ресницами  были  так
близко, что я, казалось, мог нырнуть в их влажный блеск и раствориться в нем
навсегда. Наконец стало не хватать дыхания, и наш  первый поцелуй прервался;
ее лицо повернулось  в сторону, и теперь я видел его в  профиль; она закрыла
глаза  и провела языком по губам, словно они  пересохли, - все эти маленькие
мимические движения,  в другой ситуации не имевшие бы  никакого значения или
смысла,  невероятно  волновали.  Я  вдруг  понял,  что  нас  уже  ничего  не
разделяет, что уже  все возможно, и моя рука, лежавшая на ее плече,  простое
прикосновение к которому минуту назад казалось  почти  кощунством,  просто и
естественно  легла  ей на  грудь.  Она чуть  отстранилась - но, как я  сразу
понял, только для того, чтобы моя ладонь не встречала никаких препятствий на
своем пути.
     - О чем вы сейчас думаете? - спросила она. - Только честно.
     -  О чем я  думаю? - сказал я, заводя свои руки ей за шею. - О том, что
движение к высшей точке счастья в  буквальном смысле подобно восхождению  на
гору...
     - Да не так же. Крючок расцепите. Да нет. Оставьте, я сама. Простите, я
вас перебила.
     -  Да,  оно  похоже  на рискованное  и сложное восхождение.  Пока самое
желанное еще впереди,  все чувства поглощает сам процесс  подъема. Следующий
камень,  на который  должна  ступить  нога,  куст бурьяна, за который  можно
ухватиться  рукой... Как вы  прекрасны,  Анна...  О  чем бишь я...  Да, цель
придает всему этому смысл, но начисто отсутствует в любой из точек движения.
В сущности, приближение к цели само  по  себе выше, чем цель.  Был, кажется,
такой оппортунист Берштайн, который сказал, что движение - это все, а цель -
ничто...
     - Не Берштайн, а  Бернштейн.  Как это  у вас расстегивается...  Где  вы
только нашли такой ремень?
     - О Боже, Анна, вы хотите, чтобы я сошел с ума...
     - Говорите  дальше, - сказала она, подняв на  секунду  взгляд, -  но не
обижайтесь, если некоторое время я не смогу поддерживать беседу.
     -  Да, - продолжал  я, откидывая голову и  закрывая  глаза,  - но самое
главное  здесь то, что, как только  вы поднялись на вершину, как только цель
достигнута, она в тот же  момент исчезает.  В  сущности, как и все созданные
умом  объекты,  она  неуловима.  Подумайте  сами,  Анна:  когда  мечтаешь  о
прекраснейшей из женщин, она присутствует в воображении во всем совершенстве
своей красоты, но, когда она оказывается в объятиях, все  это пропадает. То,
с  чем имеешь  дело,  сводится  к набору простейших и  часто довольно грубых
ощущений, которые к тому же  обычно испытываешь в темноте... О-о-о... Но как
бы они  ни волновали  кровь, красота, которая  звала  к  себе  минуту назад,
исчезает - ее подменяет  нечто такое, к чему и стремиться-то было смешно.  А
это значит, что красота недостижима. Точнее, она достижима, но только сама в
себе,  а  то,  чего  ищет  за  ней  опьяненный  страстью  разум,  просто  не
существует. Изначально красота даже... Нет, я  больше не могу. Идите сюда...
вот так. Да. Да. Так удобно? О мой  Бог... Как, вы сказали,  правильно зовут
этого человека, который говорил о движении и цели?
     - Бернштейн, - прошептала Анна мне в ухо.
     - Вам не кажется, что его слова вполне можно отнести к любви?
     - Да, - прошептала она, слегка  кусая меня за мочку. - Цель - ничто,  а
движение - все.
     - Так двигайтесь, двигайтесь, умоляю вас.
     - А вы говорите, говорите...
     - Что именно?
     - Что  угодно,  только говорите. Я хочу  слышать ваш  голос, когда  это
случится.
     - Извольте. Если продолжить эту мысль... Представьте себе, что все, что
может дать прекрасная женщина, составляет сто процентов.
     - Бухгалтер...
     - Да, сто. Так вот, девяносто  процентов она дарит в тот момент,  когда
просто ее видишь, а остальное, из-за  чего идет  весь тысячелетний  торг,  -
всего лишь крохотный  остаток. И  эти первые девяносто  процентов невозможно
разложить  ни на какие составные  части,  потому что  красота неопределима и
неделима, что бы там ни врал Шопенгауэр. А что касается остальных десяти, то
это  просто совокупность нервных  сигналов, которые не стоили бы ничего,  не
приходи  им на помощь воображение и память...  Анна, прошу вас,  откройте на
секунду глаза... вот так... да, именно воображение и память. Знаете, если бы
мне  надо было написать по-настоящему  сильную  эротическую сцену, я  дал бы
несколько  намеков, а  остальное  заполнил бы  невнятным  разговором,  вроде
того... о Боже, Анна... вроде того, который сейчас идет у нас с вами. Потому
что изображать  нечего  -  все  должен  достроить  ум. Обман и, может  быть,
величайший из  женских секретов...  ах, моя  девочка  из  старой  усадьбы...
заключается в том, что красота кажется этикеткой, за которой  спрятано нечто
неизмеримо большее, нечто невыразимо более желанное,  чем она сама, и она на
него только указывает, тогда как на самом деле за ней ничего  особого нет...
Золотая  этикетка  на  пустой  бутылке...  Магазин, где  все  выставлено  на
великолепно  убранной  витрине,  а  в  скрытом  за  ней  крохотном,  нежном,
узком-узком зале... Умоляю, милая, не так быстро... Да, в этом зале - пусто.
Вспомните  стихотворение, которое  я читал  этим  несчастным.  Про княгиню и
бублик...  Ах, Анна... Как бы он ни манил, наступает момент, когда понимаешь
что в  центре  этого  черного бублика  бублика  бублика пустота  пустота-а-а
пу-у-сто-о-о-о-т-а-а-а!!
     - Что? - воскликнул я, поднимая голову с подушки.
     - Пустота! - опять протяжно крикнули за дверью. - Войти можно?
- Merde, - пробормотал я, приподнимаясь  на кровати и  обводя безумными
глазами свою комнату, за окном которой уже  сгущались синие сумерки,  - черт
бы вас взял! Что надо?
     - Войти можно?
     - Войдите.
     Дверь  распахнулась.  На  пороге стоял  желтоволосый кривоногий детина.
Номинально это был мой денщик (кажется, его звали Семеном, хотя уверен я  не
был), но сейчас,  после нескольких недель разлагающего влияния красных, было
не вполне ясно, что у него на уме, так что на всякий случай по вечерам я сам
стаскивал с себя сапоги и старался по возможности  избегать встреч с ним  во
дворе.
     -  Чего, спишь, что ли? - спросил он, оглядывая комнату. - Разбудил? Ну
извини. Удивил ты нас сегодня. Смотри, что тебе бойцы подарили.

 

Ответ: Лучшие эротические сцены

Повидав на своем веку четыреста тысяч девятьсот восемьдесят одно совращение, я не могу не признать, что Курчавый свое дело знает. Его союзники – грубость и нежность, грубая нежность и нежная грубость. Роза падает на кровать – причем без всякого сопротивления. Она снимает серьги (символизирующие одинокого пловца в лазурном бассейне; пловец осторожно плывет вдоль бортика, потому что держит на весу, на правом указательном пальце, промокшего шмеля, которого он вызволил из бездны вод) и кладет их на столик у кровати.
Они тушат свет – как будто в темноте я хуже вижу.
Курчавый проводит пальцем по ее лицу – кажется, что он осторожно бреет ей щеку. Оба молчат. Слышится только тяжелое дыхание и шуршание падающей одежды. Издали Розины соски напоминают бейсбольные биты; он свирепо скалится
– вот вот их откусит.
У Розы побелели глаза, сейчас она вряд ли помнит, как ее зовут. Она предлагает ему свою шею – свою нежную шейку. Незаметно, неслышно, непроницаемо входят в спальню слоны, они утратили всю свою слоноподобность, кроме чудовищной силы; входят и прижимают одно тело к другому.
Он снимает с Розы последний предмет туалета. Помогая ему, Роза слегка выгибается и падает на спину, прикрыв глаза локтем правой руки. Этот жест на всех языках означает одно и то же: я – твоя.
Прибор у Курчавого на зависть – толстый, как морской угорь с серьгой; о таком, скажу не таясь, мечтают все женщины до одной. Курчавый ныряет Розе между ног и извлекает оттуда максимум удовольствия. Но решающей атаки пока нет. Сначала он переворачивает ее на живот, и его язык плавно скользит взад вперед между лопатками. Но вот язык спускается все ниже и ниже, и он, раздвинув большим пальцем ее ягодицы с такой легкостью, словно раскрывает книгу, начинает медленно, но уверенно проникать внутрь, вызывая истошные крики Розы и лишний раз свидетельствуя о том, каким расточительным чувством юмора отличается природа (не менее расточительным, чем змея, у которой яда достаточно, чтобы отправить в иной мир целую деревню): ведь источник неземных утех – не самый чистый на свете.
Запускает в заветное отверстие два пальца, которыми перебирает, как пловец – ногами. Роза – сама готовность, Курчавый вздымается над ней – сейчас он вдует ей так, что она заговорит по шумерски.
Но он медлит, на лице – невыразимая тоска.
Непередаваемая. Он застывает, тоска охватывает все его естество. Встает. Роза поворачивается. Ей кажется, что он что то ищет в карманах или же задумал еще какой то сюрприз – на закуску. Она призывно урчит – Курчавый же быстро и как то незаметно одевается и уходит.

/Фишер. Коллекционная вещь/

Платонов. Чевенгур

Дванов знал, что он ранен в правую ногу, – туда впилась железная птица и шевелилась колкими остьями крыльев.
В овраге Дванов схватил теплую ногу лошади, и ему стало не страшно у этой ноги. Нога тихо дрожала от усталости и пахла потом, травою дорог и тишиной жизни.
– Страхуй его, Никиток, от огня жизни! Одежда твоя.
Дванов услышал. Он сжал ногу коня обеими руками, нога превратилась в благоухающее живое тело той, которой он не знал и не узнает, но сейчас она стала ему нечаянно нужна. Дванов понял тайну волос, сердце его поднялось к горлу, он вскрикнул в забвении своего освобождения и сразу почувствовал облегчающий удовлетворенный покой. Природа не упустила взять от Дванова то, зачем он был рожден в беспамятстве матери: семя размножения, чтобы новые люди стали семейством. Шло предсмертное время – и в наваждении Дванов глубоко возобладал Соней. В свою последнюю пору, обнимая почву и коня, Дванов в первый раз узнал гулкую страсть жизни и нечаянно удивился ничтожеству мысли перед этой птицей бессмертия, коснувшейся его обветренным трепещущим крылом.

Генри Миллер. Тропик Козерога

Такой, как она, я, вероятно,  никогда не встречал. Она так и не открыла рта - ни той ночью, ни следующей, никакой. Просто кралась  вниз, почуяв, что мы будем одни, как тогда, в темноте, и накрывала меня пиздой. То была выдающаяся пизда. Стоит только подумать, вспоминаю темный подземный лабиринт, оснащенный и диванами, и уютными уголками, и резиновыми зубиками, и иглами, и мягкими гнездышками, и гагачьим пухом, и тутовыми листами. Мне нравилось совать туда свой нос и, подобно одинокому червю, хорониться в маленькой щели, где был абсолютный покой, и было так мягко и тихо, что я лежал, словно дельфин на устричной отмели. Легкая судорога - и я уже в пульмановском вагоне, читаю газету, а то - в тупике, где булыжники покрыты мхом, а витые ворота открываются и закрываются автоматически. Иногда это бывало похоже на погружение в  глубины, с подрагивающими морскими крабами, водорослями, покачивающимися в лихорадке и жабрами крохотных рыб, хлопающими,  будто клапаны губной гармоники. В необъятном темном гроте шелково-мыльный орган играл хищную темную музыку. Когда она  достигала вершины, когда в полной мере выделяла сок, казалось, спускаются фиолетово-пурпурные, цвета тутовой ягоды, сумерки, чревовещательные сумерки, словно карлики и кретины наслаждаются, когда менструируют. Тогда я думал о каннибалах, пожирающих цветы, о яростном племени банту, о диких единорогах, готовящихся к брачному сезону на ложе рододендронов. Все было анонимно и неопределенно: Джон До и его супруга Эмми До; а над нами газовые резервуары, а под нами подводная жизнь. Выше пояса она была, как я уже говорил, тронутая. Да, совсем ку-ку, хотя покуда на ходу и на плаву. Может, это и сообщало ее пизде такую волшебную обезличенность. То была одна пизда из  миллиона, настоящая  Жемчужина Антильская, вроде той, что обнаружил Дик Осборн, читали Джозефа Конрада? Она лежала в широком Тихом океане секса: блистающий серебристый риф, окруженный анемонами, морскими звездами, каменистыми кораллами, принявшими человеческий облик. Только Осборн мог открыть ее, указав правильную  широту и долготу пизды. Встречая ее днем, видя, как медленно она  идет, слабоумная, я испытывал те же чувства, что испытывает решивший поймать ласку темной ночью, поставив капкан. Мне оставалось только лечь в темноте, расстегнуть брюки и ждать. Она была  подобна Офелии, как если бы та случайно воскресла и во второй жизни очутилась среди кафров. Она не помнила ни одного слова ни одного языка, особенно английского. Она была глухонемой, потерявшей память,
причем с остатками памяти она утратила также  щипцы для завивки, щипчики для ногтей и дамскую  сумочку. Она была голая как рыба, только между ног торчал пук волос. И она была более скользкая, чем рыба, поскольку у рыб хоть чешуя есть, а у нее не было. Иногда я терялся в догадках: я в ней, или она во мне? То была открытая война, новомодный Панкратион, когда всяк  пытается укусить себя в задницу. Любовь в среде червей, с бесстыдно  поднятой крайней плотью, любовь без пола и без лизола. Инкубационная любовь, которую практикуют росомахи на верхушках деревьев. С одной стороны - Северный Ледовитый океан, с другой - Мексиканский залив.

живопись тоже годится

      

Ответ: Лучшие эротические сцены

Лок, и вы туда же! зашла  намедни на Имху почту посмотреть - там эта картинка красуется! "Теперь и у вас тоже есть ЭТО!" )

Ответ: Лучшие эротические сцены

подушку с собой взяли, грамотно..

Ответ: Лучшие эротические сцены

безграмотно! Какая же это страсть на природе - с подушкой-то! Да еще и с кисточками!

Ответ: Лучшие эротические сцены

ну страсть страстью, а земля твердая и грязная. тем более в такой позиции.. вообще жестко было бы

что, и ЭТО тоже есть?

        

Ответ: Лучшие эротические сцены

тема становится технически привлекательной.

avros wrote:тема

avros wrote:
тема становится технически привлекательной.

Саш, я для тебя любопытный варьянт нашла:

Флорентино  Арису  больше всего умиляло, что для
полного и окончательного  удовольствия  она  в  самый  интимный
момент непременно должна была сосать детскую соску и только так
достигала  вершины  любовного  торжества. У них набралась целая
связка сосок всех размеров, форм и цветов, какие  только  можно
было  найти  на  рынке,  и  Сара Норьега вешала ее в изголовье,
чтобы в минуту крайней нужды пошарить рукой и найти.

Габриель-Гарсиа Маркес. Любовь во время чумы

Ответ: Лучшие эротические сцены

Вадим помедлил миг на краю люка, захлебнувшийся распахнутой пустотой. Зажмурившись, оскалившись, очертя голову рухнул с потерянным, непонятно чьим звуком - опрокинулся, перетянутый наружу ошеломляющей тяжестью неимоверно разросшейся, распертой части себя, сграбастанный грубым ньютоновским девять и восемьдесят одна, вогнанный, втиснутый в тесную, слизистую, сла-а-а-(жуть фатального пике)-а-а-дкую мякоть, вниз, вглубь, в самую ладину сердцевину, в бережно и плотно упакованное содержимое малого таза.

Все сразу. Все к чертовой матери. Ничего не разобрать. Новая среда. Зацепиться не за что, опереться не на что, все вверх тормашками, потеря пространственной ориентации. Стремительно несет - куда!? Чтоб хоть за что-нибудь ухватиться, он схватился за ее волосы, за гриву редкого, как магический зверь единорог, существа. Оседлал.

Сменив ужас, столь же мгновенно, немотивированно и безжалостно скручивает счастье, блаженство, кайф!!! Некие токи подхватывают, возносят, подбрасывают... вдруг бросают... у-у-ух! Огромные властные ладони. Покачивают, раскачивают, накачивают, вот так, вот так, так, так, да, да, еще, еще, еще, да, да, ну же, ну же, да, да, сука, сука, да, да, ах же ты тварь, блядь, блядь! еще! - он удаляется от земли, все быстрее, черт знает куда, надо соскакивать с этого бесплотного лифта, сейчас, сейчас, ну же - оп! - он соскакивает, соскальзывает, выскальзывает из подергивающейся Лады, подхватывает, гася горстями фрикционную инерцию, бубсы, тяжеленькие, на себя, вот, смахивает из-под потной лопатки скривившегося североамериканского президента, переворачивает узкое легкое тело - склизкими блестящими бедрами, гладкой задницей по гладким доскам, взметая бумажные прямоугольники. Твердые пятки воткнулись в плечи, он сбежал пальцами по напряженным икроножным, бедренным, ягодичным мышцам, сюда! она подалась вперед, еби меня! давай!! Хуй, напористый, деятельный и толстый, как барсук, ринулся в мускусную духовку норы - взрыкивая, отфыркиваясь, хэкая, давясь скотской вседозволенностью.

Свободное падение. Затяжной прыжок. Как чувства у умирающего, отказывают измерения: сначала три - в неограниченной газообразности, где уже нет ни верха, ни низа, ни права, ни лева, ни переда, ни зада, - потом четвертое - потому что как тут ни падай, всяко никогда не упадешь - некуда. Времени нету и ничто не кончается.

В воздухе не утонешь. Ныряй. Лежи на поверхности. Кувыркайся. Вертикально. Горизонтально. Адреналины-эндорфины-тестостероны бултыхаются во встряхиваемом тебе, пузырятся, вспениваются. На животе. На спине. В конце концов Лада уселась сверху, насадила себя, ну, ну!...

Запрокидываясь, вжала, больно втиснула колени под вадимовы нижние ребра, заходила размашисто, поршнево, хлопая ритмичной жопой, подхватывая, поддергивая подобравшейся влагалищной горловиной вадимову округлившуюся боеголовку. Вадим протянул, дотянулся, сдавил мотающиеся железы, как груши клаксонов, почти ожидая извлечь квакающий сигнал, - но Лада только подвизгивала, клекотала, лунатически водя головой. Рот безобразно съехал набок, потемневшие волосы налипли на мокрое лицо.

Он закрыл глаза - и увидел, что периферийная, равноудаленная земля, - совсем близко. Почва. Грунт. Твердь. Уже различимы неровности рельефа, скальная оскаленность, камни, в которые он вот-вот врежется, хрупко, хрустко сминаясь, расколется, расплещется, размажется. Шершавый воздух, разводя челюсти, проталкивается в рот, перекрывает, забивает дыхание, закупоривает уши. Бурая эрозированная поверхность Эдема - наотмашь. Десять, восемь, короткие встречные порывы бедер, пять! два!! ноль!!! рывок кольца.

Ладино изощренное кольцо сужается еще, вниз, по всей длине, зло, крепко, от залупы до яиц, да, да - а обратно со страшной силой, да!!! - выстрел, выброс длинного шелкового сгустка семени, освобожденно брызжут стропы, единым тугим хлопком десяток кило спрессованной ткани разворачиваются неудержимо, безбрежно и блаженно. Ликующая отдача, судорога обоюдной щедрости: на! - вовне, прочь, даром - личный генофонд, наследный шифр, биологический концентрат - натягиваются молекулярные нити, пружинит спираль ДНК...

Он открыл глаза. Белый купол с небесным вырезом круглого черно-желтого инь-яне-образного светильника покачивался, дрейфовал. Раскинувшись, шевеля кончиками плавников, Вадим безвольно, вольно висел в шуршащей невесомости. Захлопывая раскладную конструкцию, отзываясь одноразовым нытьем в оси, Лада вернулась с вадимовых ног на живот, грудь, лицо, с истекающим выдохом опала сверху. Мазнула щекотными волосами, лизнула в плечо. Замерла. Он погладил. Она снялась, откатилась на спину, в баксы, засмеялась...

Он приземлился через пару минут. На ноги, на обе стопы. Денежные бумажки приставали к босым подошвам. Вадим выпрямился, окончательно определяясь в пространстве, - но на глазок, без подсказки земного притяжения. Невесомость локализовалась по контурам тела - опустошенного, выцеженного, отжатого. Насухо. И то. Сухо.
- У тебя попить есть?

/Гаррос-Евдокимов. Головоломка/

Ответ: Лучшие эротические сцены

И математической : "девять и восемьдесят одна" - до двух знаков после запятой !

Ответ: Лучшие эротические сцены

Что же ты у меня такая нетехничная.......Изобретательность в осуществлении АКТА перпутала с банальным фетишизмом. Маркес он и есть маркес....((((

Декамерон

Когда он стоял таким образом и при виде ее красот его вожделение разгорелось пуще прежнего, совершилось восстание плоти, увидев которую Алибек, изумленная, сказала: "Рустико, что это за вещь, которую я у тебя вижу, что выдается наружу, а у меня ее нет". - "Дочь моя, - говорит Рустико, - это и есть дьявол, о котором я говорил тебе, видишь ли, теперь именно он причиняет мне такое мучение, что я едва могу вынести". Тогда девушка сказала: "Хвала тебе, ибо я вижу, что мне лучше, чем тебе, потому что этого дьявола у меня нет". Сказал Рустико: "Ты правду говоришь, но у тебя другая вещь, которой у меня нет, в замену этой". - "Что ты это говоришь?" - спросила Алибек. На это Рустико сказал: "У тебя ад; и скажу тебе, я думаю, что ты послана сюда для спасения моей души, ибо если этот дьявол будет досаждать мне, а ты захочешь настолько сжалиться надо мной, что допустишь, чтобы я снова загнал его в ад, ты доставишь мне величайшее утешение, а небу великое удовольствие и услугу, коли ты пришла в эти области с тою целью, о которой говорила". Девушка простодушно отвечала: "Отец мой, коли ад у меня, то пусть это будет, когда вам угодно". Тогда Рустико сказал: "Дочь моя, да будешь ты благословенна; пойдем же и загоним его туда так, чтобы потом он оставил меня в покое". Так сказав и поведя девушку на одну из их постелей, он показал ей, как ей следует быть, чтобы можно было заточить этого проклятого.
Девушка, никогда до того не загонявшая никакого дьявола в ад, в первый раз ощутила некое неудобство, почему и сказала Рустико: "Правда, отец мой, нехорошая вещь, должно быть, этот дьявол - настоящий враг божий, потому что и аду, не то что другому, больно, когда его туда загоняют". Сказал Рустико: "Дочь моя, так не всегда будет". И дабы этого не случалось, они, прежде чем сойти с постели, загнали его туда раз шесть, так что на этот раз так выбили ему гордыню из головы, что он охотно остался спокойным. Когда же впоследствии она часто возвращалась к нему, - а девушка всегда оказывалась готовой сбить ее, - вышло так, что эта игра стала ей нравиться и она начала говорить Рустико: "Вижу я хорошо, правду сказывали те почтенные люди в Капсе, что подвижничество такая сладостная вещь; и в самом деле, я не помню, чтобы я делала что-либо иное, что было бы мне таким удовольствием и утехой, как загонять дьявола в ад; потому я считаю скотом всякого, кто занимается чем иным". Потому она часто ходила к Рустико и говорила ему: "Отец мой, я пришла сюда, чтобы подвизаться, а не тунеядствовать; пойдем загонять дьявола в ад". И совершая это, она иногда говорила: "Рустико, я не понимаю, почему дьявол бежит из ада, потому что если бы он был там так охотно, как принимает и держит его ад, он никогда бы не вышел оттуда".

Ответ: Лучшие эротические сцены

путаницы нет!!! просто дополнительная маленькая женская причуда)))

Ответ: Лучшие эротические сцены

Но только дополнительная и одна из прочих....ладно ?

/Свободное

/Свободное падение. Затяжной прыжок. Как чувства у умирающего, отказывают измерения: сначала три - в неограниченной газообразности, где уже нет ни верха, ни низа, ни права, ни лева, ни переда, ни зада, - потом четвертое - потому что как тут ни падай, всяко никогда не упадешь - некуда. Времени нету и ничто не кончается./
 
Ого! ))) (это личное!)
А объективное: понятна тяга к порнографичности и грубости, как в описаниях,  так и в жизни. Назовешь грубым словечком - оно и попроще чуствуется, подомашнее )

Ответ: Лучшие эротические сцены

какие ощущения такие и слова

Ответ: Лучшие эротические сцены

Вот сомневаюсь, честно говоря ) Такие ощущения с теми словами плохо сочетаются. Илия один язык - или другой. Джойс или Миллер в этом случае последовательнее: если уж персонаж не осознает "высокого" пласта - так его и не выражает никаким образом. А уж если сознает, то грубость может быть только средством нарочитого "снижения": человек боится того, что он чувствует, и принижает его до понятного, простого, "десакрализованного".

Ответ: Лучшие эротические сцены

о, ссылки на Джойса и Миллера только запутывают ситуацию, не забываем, что у них другой язык, я не знаю использовали они слова типа fuck, cunt и пр., но у них несколько другая позиция табуированной лексики в общем языковом пространстве

Ответ: Лучшие эротические сцены

если же говорить о приведенном мной фрагменте из головоломки, я считаю, что... динамика процесса передана вполне аутентично

Динамика  - не

Динамика  - не спорю. А вот отношение героя... Но это мое ощущение его смысла. Наверное, вы (и герой) так не думаете. Но если подобный способ выражения, а значит - осознания процесса для героя аутентичен, то вряд ли ему придет в голову процитированная мной мысль. Она - из другого ряда, из другого представления о смысле и сущности происходящего. ))

P. S. Я недаром про личное оговорилась - аналогичный словесный образ не один раз рисовался. Но с остальной лексикой это понимание совмещается плохо.
P. P. S. Только прошу не приравнивать "личное" к "опытному". )) Это - об эстетическом, а не о практическом аспекте сказано.

Ответ: Лучшие эротические сцены

да, и осознание процесса героем, конечно, также аутентично
--

вот например, первый фрагмент из тынянова: да, с художественной т.з. это другой уровень, но по сути этот фрагмент комичен! (хотя можете считать что это личное). Я читаю эту политгеографическую сублимацию и улыбаюсь во все 34 зуба, немного обработать и петросян может купить

Ответ: Лучшие эротические сцены

Насчет Тынянова - согласна. Какая там, к черту, Азия! Это уже из серии "любовь между станками". Но именно в вашем отрыве очень хорошо ощутился "зазор" между высоким и сниженным, между процессом и чувством. И зазор весьма чувствительный.

Ответ: Лучшие эротические сцены

а никакого чувства там нет (и по сути и по контексту)

А я почему за

А я почему за этот отрывок и зацепилась: чувства-то нет, а "прозрение" - есть. Не от чистой же физиологии )) Слишком мощное уподобление для физиологического процесса. А все остальное - да, вполне аутентично.

Ответ: Лучшие эротические сцены

а потому что у тынянова грибоедова не ленхен интересует, а ост-индская компания, у него голова забита Прожектом. сцена-то в контексте, он полностью Профектом захвачен, который уже на пути к осуществлению. а сношается он механически, он избытка чувств. понимать надо.

Ответ: Лучшие эротические сцены

Лок, это понятно. Все читали )) Мы же об "эротичности". Я ж и говорю: любовь у станка!

Ответ: Лучшие эротические сцены

) кстати, накануне лиги чемпионов у многих такое бывает: вот мы тупым железом входим в полуфинал, наши атаки все короче и глубже, вот так, вот так, о я, о я, я я я яяяяааааа

Ответ: Лучшие эротические сцены

Похоже )) Я вот только (при безусловном уважении к Тынянову и его роману!) не понимаю, при чем здесь эротика. Зачем развернутое описание, в котором образы совершенно аллегоричны, одномерны? Хватило бы и "прелюдии" )

Ответ: Лучшие эротические сцены

а потому что у него (вернее, у них, и у тынянова, и у грибоедова), как у всякого нормального человека, женщина - это все, точнее, ВСЕ - независимо, какой он там ост-индской компанией в данный момент как идеей-фикс увлечен. вот как раньше рисовали человека как проекцию мироздания, так же женщину можно нарисовать как проекцию мужчины, и в этой проекции все его жалкие цели, стремления, амбиции и проч. найдут себе место в самых как бы неподходящих первичных и вторичных женских половых признаках. ну а для такого человека как грибоедов женщина тем более не может быть вынесена за пределы его жизненных целей - у него и нина чавчавадзе - аллегория (и средство удовлетворения) кавказской амбициии, и все это переслаивается, на всех уровнях, от геополитики до содроганья почти болезненного. поэтому женщина (здесь) - это земля, которую завоевываешь, вспахиваешь и засеиваешь, а потом от нее уходишь в какие-нибудь наполеоновские походы, и там опять же женщина будет, только уже калибром по предприятию. в конце концов, тынянов же вселенную строит, идеальную причем, где ничто, в отличие от безобразной рельности, не случайно.

Ответ: Лучшие эротические сцены

Как-то вот,будучи женщиной, и не знаю, что сказать )) Вроде, все верно. Но описание как-то не соответствует этому смыслу. Как будто хорошую, точную идею передали приблизительно, грубовато, упрощенно ) Контекст, конечно, много значит. Но я помню, что при чтении как раз Ленхен (ее образ, текст вокруг нее) меня раздражала неимоверно. В отличие от той же Нины Чавчавадзе. Там - действительно драма, здесь - пошленький проходной момент "от избытка чувств", имхо, не заслуживающий столь подробного воссоздания ))

Ответ: Лучшие эротические сцены

Если бы вот еще не мешал взлетать повыше дурацкий тупой штык – сидишь на нем, как навинченная, досадно даже! Но тут уже ничего не поделаешь, к сожалению. И для Сбруева тоже, как для любого офицера, он почему-то важен и уважаем безмерно. Из-за него фактически и имеет место вся эта суета и дерготня. И ты, если девушкой родилась, вынуждена вокруг него всю дорогу вертеться, по воле его тупоголовой, как бабочка проколотая в гербарии, буквально. Да и сам офицер уже и не знает, чем еще ему угодить, как помочь ему в деле, таком вроде бы важном, что ни о чем другом и думать человек не в силах, пока оно, главное самое, не закончено. А ведь как будто, на первый взгляд, так же просто все, как пописать. Да не тут-то было! Вплоть до того, что не может человек в одиночку с ним справиться, должна обязательно девушка знакомая помогать, если жены под рукой нет, и притом не словом, а делом. Ни шутками, ни разговором теперь от него не отделаешься, приходится засучить рукава и довести до конца, как согласно всех правил нам гласит. И тут уж, бывает, на все пойдешь ради доброго дела, то так изогнешься, то эдак, змеей вьешься, буквально, даже иной раз лягушкой скачешь. Да мало ли как его взять-то можно, тело-то само подскажет, ты только поворачиваться не ленись да главное помни: пока дело не сделаешь, ни тебе самой покоя не будет, ни товарищу боевому, который к тебе, как к сестре за помощью обратился в данном случае, доверяет тебе и уверен, что не подведешь. И когда относишься добросовестно, а он не понимает, чудак, что ему же хочешь как лучше чтобы, часто бывает смешно на него и до слез обидно, что он же еще и не доволен, это сразу чувствуешь. Ругается, щипать начинает, подгонять, – не дождаться ему, видите ли, не потерпеть, пока его клизма сама собой сработает, как положено. Нет, быстрей, быстрей ему надо, ну просто эскренно, аллюр три креста! Ну и схватит тебя, конечно, ручищами своими за задницу и уже сам гоняет по своему столбу вверх-вниз, вверх-вниз, – жуткое дело! Да норовит еще поплотней на себя нашлепывать: трах! плюх! тарарах! – вот чертов кузнец, бляха-муха, совсем уж в кувалду готов тебя превратить! Ну до чего все же выносливая природа у офицера! И штык бы трехгранный уже, наверное, переломился бы, а у этого как будто пружина внутри – аж звенит! У тебя уж и ягодицы заноют, ляжку судорогой сведет, а он все машет твоей онемелой задницей вверх-вниз, все вколачивает, чудак, чертову сваю – в тебя ли, в себя ли самого, и не понять уже, башка-то давно чугунная, как медный котел, только звон в ней гудит колокольный, по всему телу девичьему дрожью отдается: бумм! бумм! трах-бумм!

Но это все еще, как говорится, цветочки, самое начало, это еще вполне терпимо. Даже очень, кстати, мирово получается, что от звона в башке обалдеешь маленько и уже начинает тебе казаться, что и час, и другой, и всю ночь сможешь теперь раскачиваться на седле, ни о чем не думая, – и пусть себе болтается без сил и без мыслей колоколом гудящая голова, пусть сколько хочет елозит туда-сюда раскаленный поршень, продолбивший чуть не насквозь твое пустое тело, – ведь не чувствует оно уже ни боли, ни жара внутри. Вот уж и тошнота унялась, а потом, как у бегуна хорошего, и второе дыхание вдруг откроется, и тогда становится вдруг снова весело, как на качелях, – как будто проснешься заново, – и силы откуда-то прибудут, и, невесомая, пустая, счастливая, – прямо воздушный шарик первомайский! – летишь себе и летишь: «Да здравствует праздник трудящихся! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!…» Не замечаешь уже ни времени, ни толчков и зуда внутри, не чуя ни онемевших коленок, ни груди своей, задеревенелой, сжатой, как губка, вместительными ладонями кузнеца. Скачешь себе и скачешь, качаешься и качаешься.

Но этот, внутри, как будто только и ждал, чудак, когда ты забудешься, потеряешь бдительность, глаза закроешь и так тебе хорошо, как будто и папочка жив, и никуда ты из Ленинграда не уезжала, а все летишь на карусели круг за кругом, а потом еще поведет папа кататься на пони, а если снова захочешь на карусель – пожалуйста, хоть двадцать раз, только дух захватывает и кругом идет голова от бесконечного крутого поворота, – все набок клонишься, все сдерживаешь, сжимаешь коленями бока верного Сивки-Бурки. Тут-то он вдруг и вздернется, как по тревоге, тут он и вспухнет, и взъерепенится, и вознесется, как памятник, – фон-барон-Агафон! – вот и возьми ты его, мухомора, за рупь – за двадцать, бляха-муха! Напыжится там, натужится, как будто на цыпочках подымется, – вот зазнайка-то, единоличник! Всю его злобную ярость чувствуешь, – ну прямо гром и молнии мечет, буквально, на клочки разорвать готов любого, кто подвернется ему под горячую руку. И хозяин его, конечно, зубами как заскрипит, как затрясет головой, – все ведь ему передается, вся лютость зверская, – и такое у Сбруева станет лицо, как будто смерть к нему подступает, пробил последний час, вот-вот задергается человек – и конец.

Ну, теперь уже, раз за дело взялась, держись. Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов, бляха-муха! Да вот он-то, наоборот, и есть этот самый груздь! Торчит! Даже в эти последние, самые трудоемкие, как говорится, минуты не раскачаться тебе как следует, не поподпрыгивать, – все ему глубже надо, все больнее, как будто бы там, где твоя боль, единственная его настоящая радость зарыта. А ведь каким смирным опять прикинется, предатель, стоит тебе только смекалку солдатскую проявить, улучить моментик, когда уже, кажется, если еще хоть чуть вырастет гриб-великан, то уже разорвет тебя по всем швам, насквозь до горла проткнет и в потолок упрется, а пожалуй что, и настил бревенчатый у тебя над головой пробьет, протиснется сквозь накат и земляную насыпь наружу, да так и будет расти-вырастать до Большой Медведицы включительно, на весь мир разбухая, чтобы вдруг в один жуткий миг выметнуть в небо ночи петергофским шипучим «Самсоном» струю новых звезд – голубых, и молочно-белых, и розовых, как разведенная молоком кровь, – а не тут-то было, погоди, братец-кролик, не спеши, вот теперь-то, когда ты уж совсем на боевом взводе, – тут умелый твой, верный боевой товарищ Мухина Мария, для тебя неожиданно, изловчится вдруг, – раз! – и сожмет все внутри, как в кулаке. Вскрикнешь ты, Сбруев, замычишь, головой замотаешь, закусишь губу себе до крови, да и выгнет тебя дугой неведомая справедливая сила, мостом подымет на затылке твоем собственном и пятках, Муху в последний раз вскидывая под потолок. Вскрикнешь ты от невидимой пули в живот – и пойдет долгой судорогой досылать заряд за зарядом клизма твоя-огнемет, выпуская прерывистым потоком пламени весь жар и страх, скопленный под неверным солнцем войны сибирским твоим, медвежатиной кормленным телом, исходя насмерть ревом выложенного бычины, – принятым смеющейся Мухой в детские ладошки, зажавшие тебе рот: Лукича бы святого не потревожить, в карусель-то со Сбруевым играя, в качели воскресного зоопарка, где сытые довоенные звери еще не вспомнили, как ревел в них на воле ужас голодного небытия…

Как мертвый, почти не дыша, лежит перед развеселившейся напоследок Мухой великий Сбруев, который минуту назад готов был, чудак такой, единым залпом засеять небо новорожденными стайками созвездий, – закрыв глаза он лежит и сложив руки на груди крест-накрест, покойник буквально. Молчит. И дыханья его не слыхать. И медленно утихает, вбирается внутрь ярость его замиренной плоти. Муха сидит на нем по-прежнему верхом, с любопытством наблюдая своим телом, как щекотно истекает еще сила Сбруева, и выскальзывает, и исчезает. Ей грустно и скучно, оттого что играть в карусель получилось совсем недолго. И она водит пальчиком по сухому животу богатыря, обижаясь не на него, а непонятно на кого и за что.

/Кононов. Голая пионерка/

Ответ: Лучшие эротические сцены

удивительно неэротично! ...надо же, а ведь мне близка военная тематика :)

Ответ: Лучшие эротические сцены

кстати да, неэротично. в вульгарном смысле
это эротика высших сфер, как и подобает "лучшим эротическим сценам" )

Ответ: Лучшие эротические сцены

Кстати, Бенефактор, давно хотела спросить, а вот почему, собственно, "лучшие эротические сцены", как показывают посты в теме, не подразумевают никаких переживаний, кроме физиологии? Любовь - она замутняет ощущения что ли? )

Ответ: Лучшие эротические сцены

полагаю, акцент на переживаниях нивелирует эротическое

а может, авторы постов такие)

Ответ: Лучшие эротические сцены

Ладно, последнее оставим в стороне. ))
То есть, выходит, что эротическое переживание может существовать само по себе, в том числе в художественной форме, и не быть при этом чувством? Что-то не сходится. Все, что мы пропускаем через слово - уже не "физика", а эмоция. То есть, эротике показаны все эмоции, кроме одной?

Ответ: Лучшие эротические сцены

эротическое переживание это не чувство и не эмоция. это ощущения (вербализованные, в нашем случае), картинки

Ответ: Лучшие эротические сцены

Но картинка же все равно субъективна! Ведь в приведенных отрывках напряжение, боль, раздражение, ненависть, испуг, даже смех - это все есть! Нет только противоположного спектра.
И вообще, если бы при этом не прорывалась местами очень яркая (и эмоциональная) образность, говорить вообще было бы не о чем. В том-то и дело, что как ни относись к сказанному, а эмоциональный заряд этих отрывков ощущается. Но - только негативный (момент "насилия").

              

                     

пусть хоть женщины в этой пустыне глаз радуют. жалко их, конечно, тут оставлять, ну да ладно.

Ответ: Лучшие эротические сцены

Лок, вы опять за свое? Я имею в виду "пустыню". Ну коего черта мне тогда что-то делать и искать? Пойду лучше книжку почитаю!