КЛУБ ПЕРГАМ: ЛИТЕРАТУРА ГЛАЗАМИ ЧИТАТЕЛЕЙ

"Тогда, как мальчик, как гвардеец, он схватил ее ладони в свои и повлек за собою. Леночка сделала изумление, и глаза ее стали как сливы. Она была хитра и предалась на волю случая, ничего, ничего не понимая. Она с удивлением дала накинуть на себя салоп и только в карете сказала Грибоедову, глядя на него все теми же невинными сливами:
- Vous etes fou. Das ist unmoglich. [Сумасшедший. Это невозможно. (фр. нем.]
Это было moglich. Фаддей был бескорыстный друг, он никогда не подавал виду. Это было чем-то вроде восточного гостеприимства.
- Lenchen, - сказал Грибоедов и потянулся к ней, - у вас болит голова, вам стало дурно, я везу вас домой.
На улице была ломкая, льдистая грязь. Колеса рассекали ее быстро и ровно, как в дни его молодости.
В дом они вошли крадучись, и теперь уж Леночка им предводительствовала. Прижимая палец к губам в длинном коридоре, чтобы не выскочила тетка, Танта, исполнявшая при Фаддее роль тещи. Она невзначай открыла дверь в кабинет и посмотрела. Грибоедов вошел в кабинет, Леночка опустилась на диван, сливы ее блестели. Она сказала:
- Das ist unmoglich.
Любовь была зла, повторяема, механична, пока смех не раздул ноздри, и он засмеялся.
Высшая власть и высший порядок были на земле.
Власть принадлежала ему.
Он тупым железом входил в тучную землю, прорезал Кавказ, Закавказье, вдвигался клином в Персию.
Вот он ее завоевывал, землю, медленно и упорно, входя в детали.
И наступило такое время, что все уже было нипочем.
Чего там! Не свист дыхания, а разбойничий свист стоял во всем мире.
Он догуливал остатки Стенькой Разиным, были налеты на землю, последние грабежи, все короче и глубже.
Какая злость обрабатывала мир.
И наступило полное равновесие - младенческая Азия дышала рядом. Легкий смех стоял у него на губах.
Зеленые занавески Фаддея были прекрасны."

Тынянов, "Смерть Вазир-МУхтара"

Это порнофилия )

Уж нимфа не нравилась больше.
       Ночи, однако, в постели он с ней проводил поневоле
 В гроте глубоком ее, - нежелавший с желавшею страстно.
, хладный 
 Сердцем к богине, с ней ночи свои он делил принужденно
  В гроте глубоком, желанью ее непокорный желаньем.

Бедолага ) Пенелопа, что же вы так суровы! Хотя...

Ну не мне переживать, что  там все так сложилось, учитывая фигуранта 

[...] Наташа уткнулась в подушку и заснула. Свечин стал раздеваться, насвистывая. Он снял с себя рубашку, стал медленно расшнуровывать ботинки.
- Пусть она уснет покрепче.
Снял ботинки, поставил их аккуратно у кровати. Зажал ей рот рукой, она силилась сбросить его с себя, но не могла. Сквозь руку она плакала и видела свет лампы. Он сел на краю постели отдышаться. Наташа подняла свою голову, потрогала грудь, посмотрела на его спину, откинулась и заплакала. Он повернулся, радостно похлопал ее и сказал:
- Не все ли равно - рано или поздно

/К. Вагинов. Козлиная песнь/

 … целуя  меня, Анна скорее целовала того никогда не существовавшего  человека,  который  стоял за поразившими ее стихами; откуда  ей было знать,  что и сам я,  когда писал  эту  книгу, тоже

мучительно искал его, с каждым новым стихотворением убеждаясь, что найти его

невозможно,  потому  что его нет нигде.  Слова, оставляемые  им, были просто

подделкой и  походили  на выбитые  рабами в  граните следы ступней, которыми

жители Вавилона доказывали  реальность сошествия на землю какого-то древнего

божества. Но, в сущности, разве не именно так божество и сходит на землю?

     Последняя мысль  относилась уже к Анне.  Я чувствовал нежное касание ее

подрагивающего  языка;  ее глаза между  полусомкнутыми  ресницами  были  так

близко, что я, казалось, мог нырнуть в их влажный блеск и раствориться в нем

навсегда. Наконец стало не хватать дыхания, и наш  первый поцелуй прервался;

ее лицо повернулось  в сторону, и теперь я видел его в  профиль; она закрыла

глаза  и провела языком по губам, словно они  пересохли, - все эти маленькие

мимические движения,  в другой ситуации не имевшие бы  никакого значения или

смысла,  невероятно  волновали.  Я  вдруг  понял,  что  нас  уже  ничего  не

разделяет, что уже  все возможно, и моя рука, лежавшая на ее плече,  простое

прикосновение к которому минуту назад казалось  почти  кощунством,  просто и

естественно  легла  ей на  грудь.  Она чуть  отстранилась - но, как я  сразу

понял, только для того, чтобы моя ладонь не встречала никаких препятствий на

своем пути.

     - О чем вы сейчас думаете? - спросила она. - Только честно.

     -  О чем я  думаю? - сказал я, заводя свои руки ей за шею. - О том, что

движение к высшей точке счастья в  буквальном смысле подобно восхождению  на

гору...

     - Да не так же. Крючок расцепите. Да нет. Оставьте, я сама. Простите, я

вас перебила.

     -  Да,  оно  похоже  на рискованное  и сложное восхождение.  Пока самое

желанное еще впереди,  все чувства поглощает сам процесс  подъема. Следующий

камень,  на который  должна  ступить  нога,  куст бурьяна, за который  можно

ухватиться  рукой... Как вы  прекрасны,  Анна...  О  чем бишь я...  Да, цель

придает всему этому смысл, но начисто отсутствует в любой из точек движения.

В сущности, приближение к цели само  по  себе выше, чем цель.  Был, кажется,

такой оппортунист Берштайн, который сказал, что движение - это все, а цель -

ничто...

     - Не Берштайн, а  Бернштейн.  Как это  у вас расстегивается...  Где  вы

только нашли такой ремень?

     - О Боже, Анна, вы хотите, чтобы я сошел с ума...

     - Говорите  дальше, - сказала она, подняв на  секунду  взгляд, -  но не

обижайтесь, если некоторое время я не смогу поддерживать беседу.

     -  Да, - продолжал  я, откидывая голову и  закрывая  глаза,  - но самое

главное  здесь то, что, как только  вы поднялись на вершину, как только цель

достигнута, она в тот же  момент исчезает.  В  сущности, как и все созданные

умом  объекты,  она  неуловима.  Подумайте  сами,  Анна:  когда  мечтаешь  о

прекраснейшей из женщин, она присутствует в воображении во всем совершенстве

своей красоты, но, когда она оказывается в объятиях, все  это пропадает. То,

с  чем имеешь  дело,  сводится  к набору простейших и  часто довольно грубых

ощущений, которые к тому же  обычно испытываешь в темноте... О-о-о... Но как

бы они  ни волновали  кровь, красота, которая  звала  к  себе  минуту назад,

исчезает - ее подменяет  нечто такое, к чему и стремиться-то было смешно.  А

это значит, что красота недостижима. Точнее, она достижима, но только сама в

себе,  а  то,  чего  ищет  за  ней  опьяненный  страстью  разум,  просто  не

существует. Изначально красота даже... Нет, я  больше не могу. Идите сюда...

вот так. Да. Да. Так удобно? О мой  Бог... Как, вы сказали,  правильно зовут

этого человека, который говорил о движении и цели?

     - Бернштейн, - прошептала Анна мне в ухо.

     - Вам не кажется, что его слова вполне можно отнести к любви?

     - Да, - прошептала она, слегка  кусая меня за мочку. - Цель - ничто,  а

движение - все.

     - Так двигайтесь, двигайтесь, умоляю вас.

     - А вы говорите, говорите...

     - Что именно?

     - Что  угодно,  только говорите. Я хочу  слышать ваш  голос, когда  это

случится.

     - Извольте. Если продолжить эту мысль... Представьте себе, что все, что

может дать прекрасная женщина, составляет сто процентов.

     - Бухгалтер...

     - Да, сто. Так вот, девяносто  процентов она дарит в тот момент,  когда

просто ее видишь, а остальное, из-за  чего идет  весь тысячелетний  торг,  -

всего лишь крохотный  остаток. И  эти первые девяносто  процентов невозможно

разложить  ни на какие составные  части,  потому что  красота неопределима и

неделима, что бы там ни врал Шопенгауэр. А что касается остальных десяти, то

это  просто совокупность нервных  сигналов, которые не стоили бы ничего,  не

приходи  им на помощь воображение и память...  Анна, прошу вас,  откройте на

секунду глаза... вот так... да, именно воображение и память. Знаете, если бы

мне  надо было написать по-настоящему  сильную  эротическую сцену, я  дал бы

несколько  намеков, а  остальное  заполнил бы  невнятным  разговором,  вроде

того... о Боже, Анна... вроде того, который сейчас идет у нас с вами. Потому

что изображать  нечего  -  все  должен  достроить  ум. Обман и, может  быть,

величайший из  женских секретов...  ах, моя  девочка  из  старой  усадьбы...

заключается в том, что красота кажется этикеткой, за которой  спрятано нечто

неизмеримо большее, нечто невыразимо более желанное,  чем она сама, и она на

него только указывает, тогда как на самом деле за ней ничего  особого нет...

Золотая  этикетка  на  пустой  бутылке...  Магазин, где  все  выставлено  на

великолепно  убранной  витрине,  а  в  скрытом  за  ней  крохотном,  нежном,

узком-узком зале... Умоляю, милая, не так быстро... Да, в этом зале - пусто.

Вспомните  стихотворение, которое  я читал  этим  несчастным.  Про княгиню и

бублик...  Ах, Анна... Как бы он ни манил, наступает момент, когда понимаешь

что в  центре  этого  черного бублика  бублика  бублика пустота  пустота-а-а

пу-у-сто-о-о-о-т-а-а-а!!

     - Что? - воскликнул я, поднимая голову с подушки.

     - Пустота! - опять протяжно крикнули за дверью. - Войти можно?

- Merde, - пробормотал я, приподнимаясь  на кровати и  обводя безумными

глазами свою комнату, за окном которой уже  сгущались синие сумерки,  - черт

бы вас взял! Что надо?

     - Войти можно?

     - Войдите.

     Дверь  распахнулась.  На  пороге стоял  желтоволосый кривоногий детина.

Номинально это был мой денщик (кажется, его звали Семеном, хотя уверен я  не

был), но сейчас,  после нескольких недель разлагающего влияния красных, было

не вполне ясно, что у него на уме, так что на всякий случай по вечерам я сам

стаскивал с себя сапоги и старался по возможности  избегать встреч с ним  во

дворе.

     -  Чего, спишь, что ли? - спросил он, оглядывая комнату. - Разбудил? Ну

извини. Удивил ты нас сегодня. Смотри, что тебе бойцы подарили.

Повидав на своем веку четыреста тысяч девятьсот восемьдесят одно совращение, я не могу не признать, что Курчавый свое дело знает. Его союзники – грубость и нежность, грубая нежность и нежная грубость. Роза падает на кровать – причем без всякого сопротивления. Она снимает серьги (символизирующие одинокого пловца в лазурном бассейне; пловец осторожно плывет вдоль бортика, потому что держит на весу, на правом указательном пальце, промокшего шмеля, которого он вызволил из бездны вод) и кладет их на столик у кровати.
Они тушат свет – как будто в темноте я хуже вижу.
Курчавый проводит пальцем по ее лицу – кажется, что он осторожно бреет ей щеку. Оба молчат. Слышится только тяжелое дыхание и шуршание падающей одежды. Издали Розины соски напоминают бейсбольные биты; он свирепо скалится
– вот вот их откусит.
У Розы побелели глаза, сейчас она вряд ли помнит, как ее зовут. Она предлагает ему свою шею – свою нежную шейку. Незаметно, неслышно, непроницаемо входят в спальню слоны, они утратили всю свою слоноподобность, кроме чудовищной силы; входят и прижимают одно тело к другому.
Он снимает с Розы последний предмет туалета. Помогая ему, Роза слегка выгибается и падает на спину, прикрыв глаза локтем правой руки. Этот жест на всех языках означает одно и то же: я – твоя.
Прибор у Курчавого на зависть – толстый, как морской угорь с серьгой; о таком, скажу не таясь, мечтают все женщины до одной. Курчавый ныряет Розе между ног и извлекает оттуда максимум удовольствия. Но решающей атаки пока нет. Сначала он переворачивает ее на живот, и его язык плавно скользит взад вперед между лопатками. Но вот язык спускается все ниже и ниже, и он, раздвинув большим пальцем ее ягодицы с такой легкостью, словно раскрывает книгу, начинает медленно, но уверенно проникать внутрь, вызывая истошные крики Розы и лишний раз свидетельствуя о том, каким расточительным чувством юмора отличается природа (не менее расточительным, чем змея, у которой яда достаточно, чтобы отправить в иной мир целую деревню): ведь источник неземных утех – не самый чистый на свете.
Запускает в заветное отверстие два пальца, которыми перебирает, как пловец – ногами. Роза – сама готовность, Курчавый вздымается над ней – сейчас он вдует ей так, что она заговорит по шумерски.
Но он медлит, на лице – невыразимая тоска.
Непередаваемая. Он застывает, тоска охватывает все его естество. Встает. Роза поворачивается. Ей кажется, что он что то ищет в карманах или же задумал еще какой то сюрприз – на закуску. Она призывно урчит – Курчавый же быстро и как то незаметно одевается и уходит.

/Фишер. Коллекционная вещь/

Дванов знал, что он ранен в правую ногу, – туда впилась железная птица и шевелилась колкими остьями крыльев.
В овраге Дванов схватил теплую ногу лошади, и ему стало не страшно у этой ноги. Нога тихо дрожала от усталости и пахла потом, травою дорог и тишиной жизни.
– Страхуй его, Никиток, от огня жизни! Одежда твоя.
Дванов услышал. Он сжал ногу коня обеими руками, нога превратилась в благоухающее живое тело той, которой он не знал и не узнает, но сейчас она стала ему нечаянно нужна. Дванов понял тайну волос, сердце его поднялось к горлу, он вскрикнул в забвении своего освобождения и сразу почувствовал облегчающий удовлетворенный покой. Природа не упустила взять от Дванова то, зачем он был рожден в беспамятстве матери: семя размножения, чтобы новые люди стали семейством. Шло предсмертное время – и в наваждении Дванов глубоко возобладал Соней. В свою последнюю пору, обнимая почву и коня, Дванов в первый раз узнал гулкую страсть жизни и нечаянно удивился ничтожеству мысли перед этой птицей бессмертия, коснувшейся его обветренным трепещущим крылом.

Такой, как она, я, вероятно,  никогда не встречал. Она так и не открыла рта - ни той ночью, ни следующей, никакой. Просто кралась  вниз, почуяв, что мы будем одни, как тогда, в темноте, и накрывала меня пиздой. То была выдающаяся пизда. Стоит только подумать, вспоминаю темный подземный лабиринт, оснащенный и диванами, и уютными уголками, и резиновыми зубиками, и иглами, и мягкими гнездышками, и гагачьим пухом, и тутовыми листами. Мне нравилось совать туда свой нос и, подобно одинокому червю, хорониться в маленькой щели, где был абсолютный покой, и было так мягко и тихо, что я лежал, словно дельфин на устричной отмели. Легкая судорога - и я уже в пульмановском вагоне, читаю газету, а то - в тупике, где булыжники покрыты мхом, а витые ворота открываются и закрываются автоматически. Иногда это бывало похоже на погружение в  глубины, с подрагивающими морскими крабами, водорослями, покачивающимися в лихорадке и жабрами крохотных рыб, хлопающими,  будто клапаны губной гармоники. В необъятном темном гроте шелково-мыльный орган играл хищную темную музыку. Когда она  достигала вершины, когда в полной мере выделяла сок, казалось, спускаются фиолетово-пурпурные, цвета тутовой ягоды, сумерки, чревовещательные сумерки, словно карлики и кретины наслаждаются, когда менструируют. Тогда я думал о каннибалах, пожирающих цветы, о яростном племени банту, о диких единорогах, готовящихся к брачному сезону на ложе рододендронов. Все было анонимно и неопределенно: Джон До и его супруга Эмми До; а над нами газовые резервуары, а под нами подводная жизнь. Выше пояса она была, как я уже говорил, тронутая. Да, совсем ку-ку, хотя покуда на ходу и на плаву. Может, это и сообщало ее пизде такую волшебную обезличенность. То была одна пизда из  миллиона, настоящая  Жемчужина Антильская, вроде той, что обнаружил Дик Осборн, читали Джозефа Конрада? Она лежала в широком Тихом океане секса: блистающий серебристый риф, окруженный анемонами, морскими звездами, каменистыми кораллами, принявшими человеческий облик. Только Осборн мог открыть ее, указав правильную  широту и долготу пизды. Встречая ее днем, видя, как медленно она  идет, слабоумная, я испытывал те же чувства, что испытывает решивший поймать ласку темной ночью, поставив капкан. Мне оставалось только лечь в темноте, расстегнуть брюки и ждать. Она была  подобна Офелии, как если бы та случайно воскресла и во второй жизни очутилась среди кафров. Она не помнила ни одного слова ни одного языка, особенно английского. Она была глухонемой, потерявшей память,
причем с остатками памяти она утратила также  щипцы для завивки, щипчики для ногтей и дамскую  сумочку. Она была голая как рыба, только между ног торчал пук волос. И она была более скользкая, чем рыба, поскольку у рыб хоть чешуя есть, а у нее не было. Иногда я терялся в догадках: я в ней, или она во мне? То была открытая война, новомодный Панкратион, когда всяк  пытается укусить себя в задницу. Любовь в среде червей, с бесстыдно  поднятой крайней плотью, любовь без пола и без лизола. Инкубационная любовь, которую практикуют росомахи на верхушках деревьев. С одной стороны - Северный Ледовитый океан, с другой - Мексиканский залив.