Лучшие эротические сцены

[...]Лучшее из

[...]
Лучшее из известных мне описаний женского органа принадлежит
Джону Апдайку – это отрывок из его рассказа «Соседская жена»:

Каждый волосок драгоценен и индивидуален, вносит в общую
гармонию свой вклад: светлые, почти невидимые у той складки, где начинается
бедро, темные и непрозрачные там, где взывают о защите нежные губы, жесткие и
ядреные, как борода лесника, под округлостью живота, редкие и темные, словно
усы Макиавелли, рядом с ныряющей к анусу промежностью… Мол, игрушка меняется в
зависимости от времени дня и фактуры ткани, из которой сделаны трусики. У нее
есть свои сателлиты: та капризная дорожка, что поднимается к моему пупку и
моему загару, шерстяные отметины на внутренней стороне моих бедер, искристый
пушок, обрамляющий черту, где сходятся мои ягодицы. Янтарный, эбеновый,
золотистый, каштановый, ореховый, рыжеватый, бежевый, табачный, кунжутовый,
платиновый, бронзовый, персиковый, пепельный, огненный и светло?серый – вот
лишь несколько цветов моей игрушки.

Это чудесное описание леса, которое заставляет задуматься о
тайнах масштаба. Кто?то однажды написал о Сезанне: он сместил наше
представление о величине настолько, что белое полотенце на столе оказалось
похожим на снег, голубеющий в тени горных ущелий, а маленький участок
обнаженного тела превратился в пустынную долину. Любопытная мысль. После нее я
начал видеть в Сезанне гораздо больше – точно так же как Апдайк заставил меня
совсем по?другому взглянуть на главную женскую прелесть. Уже за одно это Джон
попал бы в число моих любимых писателей.

Говорят, что Апдайк писал картины, и это заметно по его
стилю. Никто не изучает поверхности пристальнее, чем он, а прилагательные он
выбирает придирчивее любого другого автора, сочиняющего сегодня по?английски.
Хемингуэй советовал не использовать их, и Хемингуэй был прав. Прилагательное –
это всего лишь мнение автора о происходящем, не более. Когда я пишу: «В дверь
вошел сильный мужчина», – это значит только, что он силен по отношению ко
мне. Если я не представил читателю себя, может оказаться, что я единственный
посетитель бара, на которого вошедший произвел впечатление. Лучше сказать:
«Вошел человек. В руках у него была трость, и по какой?то причине он переломил
ее пополам, точно прутик». Конечно, времени на подобное описание уходит немало.
Так что прилагательные обеспечивают возможность говорить кратко и при этом еще
учить жизни. На чем и держится вся реклама. «Сверхэффективная, бесшумная,
чувственная пятискоростная коробка». Поставь перед существительным двадцать
прилагательных, и никто не догадается, что ты описываешь полное дерьмо.
Прилагательные зовут в круиз.

Поэтому следует подчеркнуть: Апдайк – один из немногих
писателей, у которых прилагательные работают на пользу, а не во вред. У него
редкий дар. И все же он меня раздражает. Даже его описание женской прелести.
Это с равным успехом могло быть дерево. (Плюшевый мох в развилинах моего тела,
одеяние из водорослей на уступах моей коры и т. д.) Хотя один раз мне было
приятно совершить с ним экскурсию по заповеднику женских гениталий.

В настоящий же момент я размышляю о разнице между апдайковским
описанием цветка жизни и реальной менжой – то есть той, о которой я сейчас
думаю. Она принадлежит Мадлен Фолко, а так как последняя сидит рядом со мной,
мне стоит только протянуть правую руку, чтобы коснуться соответствующего
объекта кончиками пальцев. Но я предпочитаю грезить – для писателя это проще.
Имея если не талант, то уж во всяком случае амбиции – а какой зеленый писун их
не имеет? – я хочу облечь манифест ее прелести в тщательно выбранные слова
и таким образом укоренить на великом поле литературы свой маленький
прозаический саженец. Поэтому я не стану задерживаться на ее волосяном покрове.
Эти волосы черные, такие черные на кладбищенски?белом фоне ее кожи, что при
одном взгляде на эту поросль мои кишки и яйца начинают звенеть, точно цимбалы.
Но и любит же она ее демонстрировать! У нее один маленький розовый ротик внутри
другого, побольше, и это воистину цветок, дремлющий в своей благоуханной
свежести. Однако в минуты возбуждения менжа Мадлен словно вырастает прямо из ее
ягодиц, и этот маленький ротик остается розовым независимо от того, как широко
она расставляет ноги, хотя внешняя плоть ее вагины – большой рот – покрывается
мрачными разводами смазки, а промежность (которую ребята с Лонг?Айленда
называют зазором – не пойти ли мне дозором у соседки под зазором, хо?хо)
превращается в блестящую плантацию. И ты не знаешь, то ли глодать, пожирать ее,
то ли благоговеть перед ней, то ли закопаться в нее. Я всегда шепчу: «Не
шевелись, не двигайся, я убью тебя, я сейчас кончу». И она распускается передо
мной еще больше.

Стоит мне очутиться внутри Мадлен, как другая ее ипостась,
та милая брюнетка, под руку с которой я прогуливаюсь по улице, перестает
существовать. От нее остаются лишь живот и утроба – только эта жирная, мыльная,
сальная, трясинная, вазелинная дрожь сладострастного плотского восторга. Не
заставляйте меня отказываться от прилагательных, когда речь идет о медитации
над менжой! Трахая Мадлен, я точно сливаюсь в одно со всеми обнаженными
танцовщицами и темноволосыми шлюхами мира – я вбираю в себя всю их похоть, их
алчность, их тягу к сумрачным закоулкам вселенной. Один Бог знает, в какие
хитросплетения кармы втягивает ее чрево мою начинку. В эти минуты ее менжа для
меня реальнее, чем ее лицо.
[...]

/Н. Мейлер. Крутые парни не танцуют/


p.s. Слава Америке

Ответ: Лучшие эротические сцены
Держа за руку, Ф. потащил меня к эпицентру волнений. На многих демонстрантах были майки с надписью«QUEBEC LIBRE». Я заметил, что у всех эрекция, включая женщин. От постамента к воодушевленной толпе обращался известный молодой кинорежиссер. У него была редкая бороденка типичного книжного червя, одет в грубую кожаную куртку, какие обычно видишь в L'Office National du Film. Голос его звучал отчетливо. Приемом дзюдо Ф. заставил меня внимательно прислушаться.
– История! – обратился молодой человек, глядя поверх голов. – Что нам делать с Историей?
Вопрос их воспламенил.
– История! – завопили они. – Верните нам нашу Историю! Англичане украли нашу Историю!
Ф. плотнее ввинтился в скопище тел. Оно автоматически приняло нас, будто зыбучие пески, заглатывающие лабораторного урода.
В основании моего позвоночника возникло приятное чувство, и я слегка качнулся к тонкому нейлоновому платью фанатички, что аплодировала у меня за спиной.
– В 1964 году История постановила… нет, История приказала, что англичане должны отказаться от земли, которую любили так небрежно, отказаться в пользу французов, в нашу пользу!
– Bravo! Mon pays malheureux! Quebec Libre!
Я чувствовал, как по заду моих поношенных штанов скользит рука – женская рука, поскольку у нее были длинные ногти, гладкие, заостренные, как фюзеляж.
– На хуй англичан! – внезапно заорал я.
– Вот оно, – шепнул Ф.
Толпа, счастливой частицей которой я теперь стал, еще теснее сжалась вокруг памятника, будто мы были гайкой на болте, и весь город, обладания которым мы жаждали, будто гаечный ключ, закручивал нас все туже и туже. Я ослабил ремень, чтобы ее рука могла пробраться вглубь. Я не смел обернуться и взглянуть ей в лицо. Я не хотел знать, кто она – это казалось совершенно неуместным. Я чувствовал, как ее груди в нейлоновой оболочке расплющиваются об мою спину, оставляя на рубашке влажные круги.
– Вчера был Ход англо-шотландского банкира, и он оставил свое имя на холмах Монреаля. Сегодня Ход Квебекского Националиста – и он оставит свое имя на паспорте новой Лаврентийской Республики!
– Vive la Republique!
Для нас это оказалось чересчур. Мы проревели свое согласие почти без слов. Прохладная рука повернулась так, что теперь ладонь обхватила меня и легко доставала до волосатого паха. Шляпы взметались над нами, как скачущая воздушная кукуруза, и всем было плевать, чья шляпа к нему вернулась, ибо все шляпы у нас были общими.
Я ощущал аромат ее пота и подарков на день рождения, и это волновало больше, чем любое личное знакомство. Она же притиснулась тазом к своей руке в брюках, дабы, так сказать, пожать побочные плоды своего эротического вторжения. Я протянул свободную руку, поймал ее цветущую левую ягодицу, как футбольный мяч, и мы оказались скованы воедино. Другая моя рука проползла извиваясь назад и остановилась на ее правой ягодице. Клянусь, мы были Гуттаперчевым Человеком и Гуттаперчевой Женщиной, ибо я, казалось, мог дотянуться до нее везде, а она а она перемещалась у меня в белье без малейших усилий. Мы начали ритмично двигаться в ритме самого дыхания сборища – нашей семьи и колыбели нашего желания.
– Кант говорил: если ты превращаешься в дождевого червя, что жаловаться, если на тебя наступят? Секу Туре говорил: что бы вы ни говорили, национализм психологически неизбежен, и все мы националисты. Наполеон говорил: нация потеряла все, потеряв независимость. История выбирает, произносит ли это Наполеон с трона пред толпой, или из окна хижины пред пустынным морем!
Эта словесная эквилибристика показалась толпе загадочной и вызвала лишь несколько возгласов. Однако в тот момент углом глаза я увидел Ф., которого какие-то юноши подняли на плечи.
– Среди нас Патриот! Человек, которого англичане не смогли обесчестить даже в своем собственном Парламенте!
Ф. скользнул обратно в почтительный клубок, поднявший его, и его сжатый кулак взметнулся, как перископ уходящей вниз подводной лодки. И теперь, будто присутствие этого старого воина придало всему новую таинственную безотлагательность, оратор заговорил, почти запел. Его голос ласкал нас, как мои пальцы – ее, как ее пальцы – меня, его голос обрушился на наше желание, как поток на стонущее водяное колесо, и я знал, что все мы, не только мы с девушкой, все мы кончим одновременно. Мы сплели и стиснули руки, и я не знал, я ли держал свой член за основание, или она размазывала густые соки по губам. У всех нас были руки Пластикового Человека, и мы обнимали друг друга, голые ниже талии, утонувшие в лягушачьем желе из пота и соков, сплетенные в сладчайший надрывающийся венок из маргариток!
– Кровь! Что значит для нас Кровь?
– Кровь! Верните нашу Кровь!
– Три сильнее! – заорал я, но несколько злобных физиономий меня утихомирили.
– Требуем нашей Истории!
– Vive la Republique!
– Не останавливайся! – закричал я.
– Елизавета, убирайся домой!
– Еще! – молил я. – Бис! Бис! Encore!
Митинг начал ломаться, венок из маргариток – рассыпаться. Оратор исчез с пьедестала. Внезапно я увидел лица всех. Они уходили. Я цеплялся за отвороты и подолы.
– Не уходите! Пусть он говорит еще!
– Спокойно, citoyen, Революция началась.
– Нет! Пусть он говорит еще! Никто не уходит из парка!
Толпа проталкивалась мимо меня, явно удовлетворенная. Сначала мужчины улыбались, когда я хватал их за лацканы, относя мои проклятия на счет революционного пыла. Сначала женщины смеялись, когда я брал их за руки и проверял, нет ли там моих лобковых волос, ибо я хотел ее, девушку, с которой стал бы танцевать, девушку, чьи круглые окаменелые отпечатки пота все еще оставались у меня на спине.
– Не уходите. Не бросайте! Заприте парк!
– Пустите руку!
– Хватит на мне виснуть!
– Мы возвращаемся на работу!
Я уговаривал трех огромных мужиков в рубашках с надписью «QUEBEC LIBRE» поднять меня на плечи. Я попытался закинуть ногу на ремень чьей-то пары брюк, чтобы вскарабкаться по свитеру и обратиться к раздробленной семье с высоты плеча.
– Уберите от меня этого урода!
– Да он же англичанин!
– Да он же еврей!
– Но вы не можете уйти! Я еще не кончил!
– Он извращенец!
– Выбьем из него дерьмо. Он наверняка извращенец.
– Он нюхает девушкам руки.
– Он свои руки нюхает!
– Странный какой-то.
Вдруг возле меня оказался Ф., большой Ф., подтвердивший мое происхождение, – он увел меня из парка, который теперь стал всего лишь парком с лебедями и конфетными обертками. Держа под руку, он вел меня вниз по солнечной улице.
– Ф., – плакал я. – Я не кончил. Я опять провалился.
– Нет, милый, ты выдержал.
– Что выдержал?
– Испытание.
\Л. Коэн. Прекрасные неудачники\